Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Выглядит все это так, будто авторы сознательно себя обманывают. Либо просто хотят отписаться от решающего выбора, галочку поставить. О каком, например, традици­онном «идеале миролюбия» речь, если при Грозном стра­на воевала четверть века, а при Петре — даже на десятиле­тие больше? И были это вовсе не оборонительные войны, но вполне агрессивные. Если на протяжении четырех сто­летий была Россия военной империей? Если все это время жила империя в состоянии латентной гражданской войны, время от времени прорывавшейся на поверхность в гран­диозных крестьянских бунтах, одному из которых и сужде­но было ее доканать? Если несовместимость ее политичес­ких традиций делает периодические конвульсии ее госу­дарственности неминуемыми? Нет, с такими вещами не шу­тят, от них нельзя отписаться. Ибо традиции — это живая сила, они прорываются и на сегодняшнюю поверхность, г

как бы их ни причесывать. |

Прорываются то в рассуждениях главы государства о патернализме, присущем якобы русской самобытности, а вовсе не самодержавной традиции. То в невозможности целое десятилетие пробить толковый закон о частной соб­ственности на землю. То в нечаянной оговорке самих ав­торов Проекта, что «влиятельные политические силы по­стоянно поднимают вопрос о деприватизации», создавая в стране «атмосферу неуверенности для ведения добро­порядочного, конкурентно ориентированного бизнеса»38. То, наконец, в их торжественной декларации, что «глав­ная цель новой национальной стратегии состоит в том, что через 10 лет Россия должна стать сильной страной»39.

Не в интеграции в Европу, завещанной нам Соловь­евым, состоит для них, как видим, эта цель, не в том, чтоб Россия была принята в Европейский Союз (или, по крайней мере, соответствовала его требованиям), но в си­ле самой по себе. Сильным, однако, может быть и европейскому государству и самодержавному. Я не гово­рю уже о том, что у такой двусмысленной формулировки национальной цели есть и другая сторона. Поверит ли в самом деле Европа, на протяжении столетий имевшая дело с воинственной самодержавной Россией, что и впрямь состоят ее традиции исключительно в «миролю­бии» и «доброй воле»? В особенности если мы ничего ей не обещаем, кроме того, чтоб стать сильными?

Тем более что сегодняшняя Европа совсем уже не та, в которую пробивал окно Петр. И даже не та, в которую призывал интегрироваться Соловьев. Та Европа погрязала в геополитической суете «национальных интересов» вели­ких держав. Та Европа жила взаимной враждой, которая естественно порождалась этой доминантой «националь­ных интересов». Враждой, что довела ее в конечном сче­те до бессмысленных и кровавых гражданских войн XX века. Интегрироваться в ту Европу означало на практи­ке встать на одну из сторон в ее вечных спорах — и опять же воевать.