Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Вольф, Федор Богданович, старый товарищ, наставник… впрочем, нет, это был не Вольф, а иркутский лекарь Кашин, тоже давний знакомый. Он пересылал Артамону книги, инструменты, лекарства для его здешних пациентов, хотя, по слухам, и посмеивался над его дилетантством, но… Бог с ним! Совсем недавно, минувшим летом, когда Артамон взялся устраивать для иркутских друзей пикник с танцами, Кашин вместе с ним в свободное время носился по городу — жизнерадостный, румяный, заливавшийся дробным смехом. И он же после праздника, когда измученного Артамона «прихватило» очередным приступом грудной жабы, смешивал ему снадобье в рюмке и сочувственно качал головой, щупая пульс. И вот теперь он опять приехал… да, да, конечно, никакого Вольфа к нему не пустили бы… нельзя.

— Глупо скрывать от меня, что я скоро умру, — сердито сказал Артамон. — Все признаки мне известны. Как ваш коллега, как мужчина, в конце концов, я прошу откровенности…

Кашин не улыбнулся, как бывало, на слово «коллега». Он вздохнул и ответил совершенно серьезно:

— Что ж, будь по-вашему. Вы умираете, это несомненно. Скоро ли это будет? Не знаю. Сердце у вас изношенное — во всяком случае, агония не продлится долго…

— Не продлится? Вот это хорошо, голубчик. Это вы меня порадовали.

Кашин помолчал, и по его щекам вдруг потекли слезы — так неожиданно, словно кто-то обрызгал ему лицо водой.

— Как же вы, Артамон Захарович? Что же вы? Почему раньше не заметили? Вы же должны знать…

Артамон промолчал. Да и что он мог ему ответить? Не замечал зловещих признаков, потому что не хотел замечать? А может быть, и заметил, да промолчал? Промолчал — и дотянул до тех пор, когда поздно было производить операцию. Перед Кашиным можно было оправдаться тем, что операции-де он попросту боялся, не надеясь ее перенести — «сами понимаете, возраст, mon chèr». Но не он ли в последние годы словно подхлестывал себя — бегом, бегом, скорей, трать силы, не щади! быть может, очередной недуг наконец свалит тебя в могилу, ослабевший организм перестанет сопротивляться! А он всё сопротивлялся и сопротивлялся, вопреки тому, что говорили книги… переживал ангину за ангиной, приступ за приступом. Иным было достаточно одного воспаления легких, чтобы отправиться на тот свет, — Артамон перенес три. Он слабел, желтел, ходил как пьяный, держась за стены, ночами не спал от боли, плакал и ждал смерти — но не умирал.