Дарвиновская революция
- Автор: Рьюз Майкл
- Язык: русский
- ISBN: 978-5-17-107266-7
- Переводчик: Виктор Спаров
- Жанр: Религиозные исследования
Электронная книга - «Дарвиновская революция». Краткое содержание книги:
Автор дает подробный и беспримерный по детализации обзор естественнонаучных и религиозных представлений, которые господствовали в просвещенном мире до того, как теория Дарвина заняла свое место в научной картине. Он также описывает драматичные сдвиги, имевшие место в период становления нового мировоззрения, и всесторонне анализирует его влияние на то, как мы рассуждаем сегодня.
В формате a4.pdf сохранен издательский макет.
Разумеется, нам давно известно, что ту идеологическую роль, о которой говорилось выше, играет «социальный дарвинизм» – и именно как о таковом я и говорю о нем в своей книге. Но историки давно выказывают тенденцию – тенденцию, которую я часто привожу в качестве примера, – рассматривать социополитическую систему как нечто стороннее, не имеющее отношения к подлинно эволюционной науке, то есть как нечто, пользующееся сомнительной репутацией, а потому не имеющее спроса на рынке. Сегодня мы понимаем, что наука и идеология практически всегда были нераздельны, причем даже в умах самых респектабельных и влиятельных эволюционистов поздней дарвиновской эпохи. Гексли хотел одного – сделать эволюционизм популярной наукой, той доктриной, которую можно было бы проповедовать трудящимся массам, американцам, да и всем, у кого есть желание слушать, – что-то вроде тумбы, на которую можно было бы вешать моральные и другие нравоучительные послания и наставления, призывающие к нравственному поведению. Неудивительно, что Спенсер (причем в гораздо большей степени, чем Дарвин) стал par excellence публичным эволюционистом, ибо именно Спенсер больше, чем кто-либо другой, стремился рассматривать эволюцию как носительницу морального послания – содействовать ультрапрогрессивному возвышению органического мира за счет поддержания причинно-следственных процессов такого же устремленного вверх развития. Интересно, что в конце жизни Гексли начали одолевать сомнения в действенности его программы. Правда, эти сомнения в меньшей мере были вызваны тем, что он считал эволюцию как религию неверной в принципе, нежели тем, что как образцовый и в силу этого удачливый слуга своего государства он заботился о том, чтобы эволюционный процесс поддерживал (и одновременно диктовал) ту сохранность групповых стимулирующих действий, которым он посвящал все свои усилия (Гексли, 1989).
Поскольку эволюционизм стал публичной, популярной наукой, ему в поддержке не было отказа. Богатые люди с радостью жертвовали деньги на нужды музеев, особенно с тех пор, как их экспозиции, посвященные эволюции, все больше внимания стали уделять не столько прогрессу от монады к человеку, сколько развитию от примитивного человека к белому европейцу протестантского толка. В нью-йоркском Музее естественной истории, расположенном рядом с Центральным парком, поколения детей эмигрантов, доставляемые туда паромами из Нижнего Ист-Сайда, восхищаются допотопными ящерами, всякими там диметродонами, трицератопсами, бронтозаврами и прочими, отдавая должное усилиям жаждавших крови бледнолицых охотников за динозаврами и учась выказывать должное почтение англосаксам – самым именитым и старейшим. Интересно и знаменательно то, что директором этого музея долгие годы был Генри Фэрфилд Осборн, некогда учившийся у Гексли, – наследство, которое он разделял с Эдвином Рэем Ланкастером, бывшим несколько лет директором Британского музея (естествознания).
Я говорю о провале усилий сделать селекционный эволюционизм профессиональной наукой не для того, чтобы как-то унизить или умалить самого Гексли. Напротив, я высоко ценю то мастерство и ту решимость, с которыми он реализовывал свои цели, и мое сердце неизменно трепещет при мысли об этом. Я говорю об этом только для того, чтобы объяснить, почему эволюционизм никогда полностью (или даже частично) не «одарвинизировался» (прошу прощения за этот термин) в том смысле, что он не стал профессиональной наукой с естественным отбором в качестве ее столпа. Я говорю об этом, чтобы объяснить, почему эволюционизм остался популярной наукой вне области исследований высокого уровня, тумбой, на которую люди цепляли или вешали свои афиши – убеждения, устремления и идеологии, – и почему Дарвин счел возможным (вернее, даже необходимым) уснастить последние издания «Происхождения видов» прогрессивистскими размышлениями и свидетельствами. Он понял, куда начинает дуть ветер, и, будучи завзятым социальным прогрессивистом, решил держать нос по ветру. Вероятно, именно поэтому его труд «Происхождение человека», опубликованный 12 лет спустя, в гораздо большей степени ориентирован на массы и гораздо более популярен, чем «Происхождение видов». Как бы там ни было, а успех избранной Гексли стратегии объясняет – по принципу: «если не можешь одолеть противника, переходи на его сторону», – почему англиканская церковь согласилась выделить участок освященной земли внутри Вестминстерского аббатства для упокоения бренных останков Чарльза Дарвина. Когда наука и научное образование стали частью общественной ткани викторианской Британии, они стали казаться внутренне менее угрожающими, более устойчивыми, а потому и более ценимыми за их реальные ценности теми, кто находился вне сферы их деятельности. Чествование памяти Дарвина служило интересам как науки, так и религии (Мур, 1982).