Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

Безграничность тематики общественных дискуссий эпохи «перестройки» как раз и свидетельствует о том, что к этому времени «нравственный релятивизм» овладел не только «беспартийными массами», но и самой партией. Умирая, она сохранила своё «единство с народом», растворившись в нём, отказавшись не только от руководящей роли (что поспешили занести в Конституцию), но и вообще от какой бы то ни было особой роли в обществе. Вместе с этим развеялась словно дым готовность добровольно подчиняться её указаниям, то есть её власть.

Признание врага другом не столько завершило, сколько просто обозначило завершение процесса падения русской коммунистической власти. После этого ей оставалось только застрелиться, как стреляется русский офицер, не справившийся с поставленной задачей или нарушивший присягу. То есть исполнить свой моральный долг, ведь моральное давление на русских коммунистов в общей их массе было несравненно большим, чем на их китайских коллег. Собственно, на последних подобного морального давления не было вообще. Поэтому они подавили диссидентов 80-х так же жёстко и решительно, как делали это Мао и Сталин. У китайцев никогда не было ничего, подобного цивилизационному институту совести. Их этика всегда имела общественный, моральный и нерелигиозный характер. Поскольку не было в Китае и бога, тем более Бога, ставшего Человеком, и веры в него. Китайцы не совершали фундаментального акта обезбоживания себя и народа, который совершили русские коммунисты (втайне продолжая верить), за его ненадобностью. А традиционные для Китая религии и этические системы они преследовали ровно постольку, поскольку видели в этом практический смысл.

У нас же общеизвестный лозунг «КПСС – ум, честь и совесть нашей эпохи», набивший оскомину и ставший поводом для дежурной иронии и ерничанья в советском быту, на деле выражал правду. Русские коммунисты действительно объявили себя совестью (которая у русских была), попробовали стать ею и занять место Бога.

С этой ролью справиться было невозможно. Но именно в этой роли они должны были воевать и хозяйствовать. Воевать в мирное время (не очень-то мирное, учитывая Вьетнам, Анголу, Афганистан и др., но уже не мировая война…) им постепенно расхотелось, а хозяйствовать по-настоящему они боялись, видя в хозяйственной свободе и самодеятельности народного государства угрозу собственной власти. Советская мораль, будучи внешней конструкцией и утратившей связь с историческими нравственными основаниями, лишилась народной поддержки, народная совесть и партийная «совесть» разошлись. Да и в практике советской хозяйственной жизни советская мораль вошла в непримиримое противоречие с мотивами потребления. Разумеется, ни Горбачёв, ни Ельцин, ни прочие члены верхушки политической монополии (за малым не сыгравшим роли исключением) уже не были коммунистами.