Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

На фотографии мы видим Леонида Брежнева с Вилли Брандтом 17 сентября 1971 г. на моторной яхте у берегов Крыма, где политики без протокола проводили уикенд. Оба в солнечных очках, загорелые и очевидно расслабленные. Они выглядят так, будто забыли о мире вокруг и полностью погрузились в разговор. Брежнев сидит позади Брандта, доверительно положив одну руку на спинку сидения канцлера, а другой подпирает голову. Он смотрит на собеседника, будто размышляет о чем-то. Западногерманский гость лукаво улыбается и, несомненно, наслаждается видом окрестностей. Встреча с Вилли Брандтом на правительственной даче в Ореанде, поблизости от Ялты, осенью 1971 г. была одним из кульминационных пунктов внешней политики Брежнева. Он не просто добился возможности в качестве Генерального секретаря принимать высокопоставленного зарубежного гостя без участия министра иностранных дел и главы правительства; но важно, что Брежнев встретил его в неофициальной обстановке как личного друга. Так началась дружба, которой суждено было продолжиться и после отставки Брандта в 1974 г. вплоть до смерти Брежнева.

Одновременно снимок немало говорит и о том, как Брежнев формировал внешнюю политику. Как и Хрущев, он стремился к личному контакту с политической элитой. Он верил в договоренности на межличностном уровне, между человеком и человеком, осуществление которых затрудняли, а то и могли сорвать бюрократические структуры, дипломаты и скептики. Если в этом отношении Брежнев и опирался на опыт Хрущева, то в том, что касалось имиджа, он избрал прямо противоположную тактику. Он хотел отличаться от Хрущева, поведение которого было ему неприятно. По словам одного из российских дипломатов, «Хрущев угрожал – от башмака до мата и ракет. В Большом театре мы пригласили английского посла с женой, и он нам рассказывал, как Хрущев говорил, что ничего не стоит попасть в Белый дом ракетой»2013. Брежнев хотел прекратить такую традицию выстраивания отношений. Его предшественники отличались одеждой и поведением от западных партнеров по переговорам, игнорируя или саботируя западное понятие «комильфо».

Придя в 1917 г. к власти, большевики отвергли как нечто буржуазное повсеместно принятый в Европе дипломатический протокол с соответствующими дресс-кодом, правилами поведения, обязательными формами бесед, приемами и совместными обедами. При этом они упустили из внимания, что этот протокол был выражением не просто придворной аристократической культуры, но и символизировал надежность отношений и общие правила. В конце концов, дипломатия не означала ничего иного, как поиск договоренности между представителями двух государств. При этом сталкивались различные культуры, то есть системы знаков и стереотипы интерпретации, хотя обе стороны и не обязательно знали, какое значение они должны придавать поведению другой. Поэтому протокол функционировал как своего рода словарь, определяя в каждом знаке обязательное значение и тем самым в идеальном случае заботясь о спокойном ожидании и предотвращая какие бы то ни было недоразумения или непонимание. Большевики, отвергнув дипломатическое «комильфо», что называется, выплеснули с водой ребенка, тем более что сами не сумели создать собственный переговорный код и только боролись с западной нормой. Первый народный комиссар по иностранным делам Л. Д. Троцкий проявлял себя с помощью военной внешности и пропагандистских речей, многолетний сталинский министр иностранных дел Молотов хвалился тем, что он больше солдат партии, чем дипломат. Сталин и вовсе пытался выдать себя за опытного государственного деятеля западного образа, в то время как Хрущеву, похоже, доставляло большое удовольствие саботировать западный протокол или игнорировать его и превращать в объект насмешек.