Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Державших Онфима стражников Яромир уложил наземь парой быстрых ударов – те, похоже, даже не сообразили, что произошло, их просто унесло в разные стороны, и очухались они уже в луже у колодца. Последний из оставшихся на ногах чернобронников – тот самый, что пожалел дочку чеботаря – решил судьбу не искушать. Бросил меч и щит на землю и поднял руки ладонями вперед: сдаюсь, мол.

Терёшка даже опомниться не успел. Драка закончилась, едва начавшись.

– Непотребство! Непотребство учинили! – раздался сиплый голос.

Молчан вперил тяжелый взгляд в Бермяту, который, потрясая не знавшим боя кулаком, выглядывал из-за спины единственного оставшегося на ногах верзилы-слуги и шипел:

– На царскую стражу напали, людей покалечили! Ни стыда, ни совести у вас, великоградцев, нет!

– Пущай увечными лекарь займется, – громко сказал Молчан, потирая костяшки пальцев. – Видит Белобог, не хотели мы драки, но ни один русич не стерпит, чтобы дитя малое обижали!

За живое разгневанного Даниловича задело, не иначе. До самого нутра проняло. Обычно он так длинно не разговаривал, а цветистых речей и вовсе избегал.

– Про совесть и стыд заговорил, немочь бледная? Эй, народ честной, а вы-то как гнусь такую терпите? – выпалил Яромир, обводя взглядом толпу горожан. Неподвижную, точно морозом скованную. – Ваши-то стыд и совесть где, а? Или вам всем тут своя рубаха ближе к телу – пусть себе над соседом измываются да уродствуют, лишь бы меня не трогали?

Алырцы молчали. Кто-то – потупив взгляд, кто-то – злобно сверля глазами чужаков. Но Терёшка заметил: были в толпе и те, кто глядел на богатырей с неприкрытым восхищением, а на побитых и вывалянных в грязи стражников, стонущих и ругающихся, – без всякой жалости, не пряча злых усмешек.

Возле шмыгающей разбитым носом девчушки уже стоял на коленях что-то ей шепчущий Онфим, рядом замерли другие его ребятишки. Миленка подбежала к ним, помогла подняться и захлопотала, унимая капающую сразу из двух носов кровь. Терёшка кинулся вслед за подружкой, поддержал под локоть что-то буркнувшего Онфима. Чеботарь дышал с хрипом, в груди у него клокотало.

– Я этого так не спущу! – продолжал грозиться из-за чужой спины Тугой Кисет.

Страх у него малость пошел на убыль, а вот лицо меняла терять не желал, храбрился, но как-то беспомощно. Выглядело это так смешно, что Терёшке вдруг его стало даже немного жалко. Хоть и этакой брезгливой жалостью – никакого сочувствия к Бермяте у парня не было ни капли, пусть даже бородач был по здешним законам сто раз прав.

– Я самому царю Гопону напишу, он уж с вами сладит, с огурялами[26]! Будете знать, как руку на алырцев подымать!

– Хорош верещать! – отрезал Молчан.

Яромир отвязал от пояса кошель и швырнул его под ноги Бермяте.

– Там семь златников великоградских, – раздельно произнес Вышеславич, с брезгливостью глядя в полыхнувшие алчностью глаза. – Расходы твои покроют сполна. Оставь мужика в покое и проваливай, пока я меч из ножен не потянул!