Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Бледнолицый бородач окинул быстрым оценивающим взглядом длиннополые кольчуги Молчана с Яромиром, дорогие сапоги, широкие пояса – и мечи в ножнах, окованных серебром. Не укрылись от его пристального взгляда ни серебряные застежки запыленных дорожных плащей великоградцев, ни перстни с самоцветами. И алырец явно решил, что эти суровые и богатые чужаки – из тех, от кого всяким нищим голодранцам никакого сочувствия уж точно не дождаться, а вот уважение им оказать надо.

– Да вот, извольте видеть, витязи: злоумышление учинилось на честного горожанина, – принялся обстоятельно объяснять «лебедь». – Звать меня Бермята, по батюшке – Догадович, прозвищем – Тугой Кисет. Сам я – здешний житель, держу в городе меняльную лавку, два постоялых двора на торгу – да деньги в рост даю. Корчма эта – тоже моя. Человек я не только в Дакшине уважаемый, и столичные менялы меня знают. А этот тать да смутьян – сосед мне, Онфим-чеботарь[24]. Занял он у меня три златника, с отдачей два месяца тянул, а нынче признался, что ни долг, ни неустойку, хоть режь, уплатить в срок не может. Это, значит, как: сегодня ему должок прости да завтра прости – а там и сам по миру пойди? Вот я и пришел забрать его старшую дочку себе в холопки. Как по закону полагается. Мне как раз девка нужна в прислуги – стряпухе тут, в корчме, пособлять, полы мыть и за свиньями ходить. А Онфим кол из плетня выдернул – да на меня кинулся. Все, кто здесь стоит, – свидетели. Мало того, смутьян этот государя нашего, Гопона Первого Сильномогучего, поносил крамольными словами. Мол, что это за царские законы, раз дозволяют такому твориться. Ну вот сядет в темницу, по-другому запоет!..

Девчонка, которую держал один из верзил Бермяты, вдруг вывернулась, кинулась к отцу, но другой бугай, кривой на левый глаз, остановил ее – ударом огромной ладони наотмашь. Не сильно ударил, но тщедушная горемыка рухнула в грязь с разбитым носом.

По толпе снова пробежал ропот.

– Ой, ратуйте! Онфим правду сказал: звери вы, не люди! – раздался в задних рядах звенящий, рвущий сердце женский вскрик.

– Да ты ошалел, урод? Что тебе малявка-то эта сделала? – один из четверки стоявших чуть поодаль чернобронников тоже потемнел лицом.

Стражник даже подался вперед. Может быть, он и окоротил бы злобного дурня, решившего выслужиться перед хозяином, но его опередили. Кривой бугай полетел в грязь, прихватив по дороге еще одного подручного торгаша и оказавшегося на пути зазевавшегося горожанина, – всегда спокойный Молчан не выдержал, рванулся к кривому и ударил. Тоже не сильно, хоть и был вне себя от ярости – придержал все-таки руку, боясь убить.