Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Отоспаться-то они отоспались, только вот Тимофей вдруг заявил за завтраком:

– Чубарый мой захромал что-то, как бы плечо не повредил… Да и лошадь государыни Мадины Милонеговны перековать надо. Вы себе езжайте, а я задержусь на денек-другой.

– Ну и к бедаку его, – шепнул Терёшке Яромир. – Без него скорее доберемся.

По тракту и впрямь понеслись точно на крыльях. Встречный ветер хлестал в лица, развевал лошадиные гривы и плащи наездников, упруго отдувал со лба волосы, и Терёшке хотелось смеяться и петь в полный голос. Внутри у него всё замирало от щемящего сладкого восторга, кружившего голову. Правда, поначалу сердце у мальчишки холодело и ёкало: а ну как налетит на полном скаку огромный богатырский конь на встречного верхового али пешего? Собьет ведь – да растопчет… Но Яромир растолковал Терёшке, что дивокони загодя чуют, свободен ли путь, есть у них такой особый дар.

Верхом Терёшка ездил неплохо – и охлябью, и в седле. Хоть и имел прежде дело лишь с низкорослыми, коренастыми крестьянскими лошадками. Пахом впервые посадил приемного сына на коня, когда Терёшке было года четыре. Лошадей парень любил и легко с ними ладил. Дома его, входящего в конюшню, Пахомов добродушный широколобый мышастый мерин и рыжая, ехидно-вредная упряжная кобылка всегда встречали радостным ржанием, подставляли почесать холки и тянулись мордами к Терёшкиным рукам. Знали, что при себе у мальчишки непременно есть яблоко или подсоленная горбушка. Но кони великоградских богатырей – это было в глазах Терёшки что-то просто вылетевшее из песни, от которой в груди жарко делается. Парень даже не удивился, когда Добрыня подтвердил, что они с хозяевами еще и говорить мысленно могут. Чудо оно и есть чудо, так и положено, чтобы ты на него глядел и чувствовал, как у души твоей крылья вырастают.

Непривычной к верховой езде Миленке, которую на сей раз взял к себе на седло Молчан Данилович, дорога давалась куда тяжелее. Не будь Кречет дивоконем, для девчонки она и вовсе превратилась бы в пытку. А когда надо было снять внучку знахарки со спины солового или посадить на коня, всякий раз рядом как-то незаметно оказывался Баламут. Ухитряясь опередить даже Молчана.

На каждом привале Яромир с веселыми прибаутками уговаривал девчонку поменяться местами с Терёшкой и пересесть на Воронца. Миленка упорно смущалась и отказывалась, отшучиваясь в ответ: «Ты, боярин – наездник уж больно горячий. С дядькой Даниловичем вместе ехать – оно спокойнее».

Терёшке пересаживаться к Молчану тоже не хотелось. В мальчишке всякий раз вскипала досада при виде того, как Яромир улыбается Миленке, хотя сам он с Вышеславичем успел не только помириться, но и поладить. Неожиданно оказалось, что с Яромиром интересно, а от высокомерных ноток, которые раньше то и дело прорывались в голосе Баламута, после стычки с болотниками не осталось и следа. Они сменились на покровительственно-дружеские, пусть и чуточку снисходительные, но на эту снисходительность мальчишка уже не обижался.