Десять дней до конца света [Dix jours avant la fin du monde]

15

Ч – 213

Гвенаэль вскакивает, заслышав у дома шум мотора. Он откладывает листки, идет к входной двери. В его объятия падает измученная Сара. За ее спиной виден припаркованный в полутьме сумерек рядом с «фиатом уно» незнакомый белый автомобиль.

– В сервисе никого не оказалось, – выдыхает Сара ему в шею. – Было открыто. Я нашла ключи от отремонтированной машины и приехала на ней. Только по дороге была жуткая пробка. Сколько времени я добиралась?.. Я хочу есть, – добавляет она после паузы.

Он увлекает ее внутрь, разогревает готовый суп, приносит ей в гостиную. С жалостью смотрит на темные круги, появившиеся под глазами Сары, проводит рукой по ее коротким светлым прядям.

– Что, если ты немного поспишь перед отъездом? Сейчас восемь, я могу разбудить тебя, скажем, в два или в три часа ночи. Может, дороги будут свободнее.

Сара не протестует. Поставив пустую тарелку на журнальный столик, она идет за ним в спальню. Гвенаэль ложится рядом с ней, гасит верхний свет, собирает листки – начало романа, распечатанное утром, и всё написанное за день.

Он потерял привычку писать от руки. Шишечка на среднем пальце, которую он нажил подростком, появилась снова. С ней вернулись воспоминания, без которых Гвенаэль предпочел бы обойтись. В начале карьеры выбор писательского пути не был для него очевидным. Гвенаэль родом из рабочей среды, где работать – значит вкалывать до седьмого пота. Родители никогда не понимали его потребности марать бумагу и тем более желания посвятить этому занятию жизнь. Но чем больше они пытались его отговорить, тем сильнее он упорствовал. Гвенаэль держался до выпускных экзаменов с помощью учителей, которые поняли, как важна для него школа. Он добился стипендии, чтобы учиться чему угодно, где угодно, лишь бы подальше. Ему надо было уехать. Выбраться из этой семьи, пропитанной гневом, из семьи, не знавшей нормальных слов, семьи упрямцев, которой он восхищался и которую ненавидел. Которую любил. От которой бежал.

Он приезжал на Рождество и на свадьбы. Каждый раз видел, как ширится между ними пропасть. И чувствовал стыд за их полные ненависти разговоры, стыд за их выбор крайне правых, стыд за их безграмотную речь и грубые манеры. Стыд за то, что он один из них. Что он сам знает эту горькую правду и ему не отодрать ее от себя до конца жизни.

Семь, восемь лет он терпел их насмешки над своим положением привилегированного студента, потом над ремеслом «лодыря, просиживающего штаны». Терпел реплики типа «Когда же мы увидим тебя в телевизоре?» и «Тебе хоть за это платят?». Терпел, потому что не хотел забывать, кто он и откуда. Но он так и не решился познакомить с ними Сару. Выкручивался, говорил ей, что больше не видится с семьей, хотя тайком продолжал ездить к ним. Она убеждала его помириться с родными. Он вспылил, наговорил о них чудовищных вещей, не столь уж далеких от реальности. И действительно перестал с ними общаться.