После запятой

рались за руки и начинали водить веселый хоровод, заверяя друг друга, что теперь они уже ни за что не заснут и сон продолжался, незаметно по своим законам заменяя предметы, отводя глаза, и все, что сон считал нужным навеять спящему, то и было важнее и желаннее или страшнее всего в этот миг, со сновидческой легкостью забывалось, о чем мечтал или боялся секунду назад. Что же нас так одурманивает? Раз чары развеиваются со смертью, значит, причина в теле. Какая странная вещь — тело. Теперь, когда у меня его нет, я не вижу причины, почему оно должно быть. Насколько без него проще. Правда, кое-какие вещи без него невозможно делать там, у них, но зачем же мы постоянно туда возвращаемся? Может быть, смысл в том, что каждый должен родиться в теле каждого, и все на себе перечувствовать? И когда мы перемерим все шкуры, нас освободят? Нет, это было бы слишком просто. И творчество идет беспрерывно, мы никого не повторяем, даже самих себя. И тогда нам не дано было бы, когда мы лишены тела, так беспрепятственно проникать в состояние любого на выбор. Пока они говорили, мне удавалось быть не только каждым из них, но и все человечество проплывало в медленном танце в осязаемой близости. Стоило захотеть, и можно было слиться с каждым, и прожить его жизнь, удачу за неудачей, но это было не так занимательно, так же скучно, как вспоминать собственные жизни. Все было так однообразно, рутинно и бессмысленно, и не важно. Всемилостливый Боже, какие только страны не приходились мне Родиной в различных моих воплощениях! Господи, сколько было жизней, из которых нечего вспомнить, все покрыто туманом, потому что ни один поступок не шел от сердца. Они думают, что могут вспомнить все свои прошлые жизни в подробностях, когда вряд ли хоть один из них с первой попытки вспомнит, чем он занимался в прошлый четверг, если только это не был его день рождения. У меня наберется от силы парочка-троечка жизней, в которых есть что вспомнить. И это были не такие события, о которых пишут романы или в крайнем случае приговаривают к высшей мере наказания. Такого рода случаи со мной тоже происходили, но они прошли, не коснувшись меня. А то, что помнится, прошло незаметно для окружающих, но во мне оставило след в виде рубцов, которыми узник отмечает на стенах своей камеры, на сколько дней приблизилась свобода. Я меняю облик, но стены остаются, и, даже когда я слепну, я могу нащупать эти вмятины и, опираясь на них, вскарабкаться еще на несколько сантиметров ближе к пространству, где нет слепоты и нет стен. Это были мгновения, когда не существовало изнутри и снаружи, когда под моими руками оказывалось вдруг колесо судьбы и мои руки толкали его в том направлении, в котором оно само намеревалось двигаться, и от этого совпадения оно ускорялось, оставляя на мне отметины, не видные другим. Им иногда могло показаться, что я лечу в пропасть, в то время как меня поднимало надо мной. Без тела такое совершить невозможно. Без тела мы все хороши, легкие и парящие, неспособные на злые умыслы, не то что дела. Но это здесь. А там многие без тела так же умудряются терять свой облик. Что-то там такое с нами происходит. И это не может быть случайностью, что так настойчиво нас туда посылают. Видно, что-то такое надо произвести с землей, и Господь избрал нас своими орудиями. Наверное, то, что мы должны сделать, слишком грязная для Него работа, а может, без нас, как инструментов, Ему не обойтись. Какими мы были со времен нашего первого появления здесь, такими же и остались. Нас так же обуревают желания, мы так же любим страдания и неспособны летать, разве только во сне, когда мы немного вырвемся из оков земли, но и тогда мы остаемся на привязи, и стоит чему-то слегка дернуть веревочку, как мы тут же послушно возвращаемся назад, на землю, в тело. Может, за все это время наши чувства стали немного тоньше, но это все, чего мы добились такой долгой работой. Суть наша не изменилась. Оказавшись на земле, мы тут же подпадаем под ее власть, потому что наше тело — это тоже земля, когда мы его покидаем, оно возвращается назад, к своей праоснове. А когда мы появляемся здесь снова, оно окутывает нас, лишая памяти, вынуждая действовать по своим законам. Земля не то что не хочет сдаваться, просто она инертна, да и никому и ничему не хочется меняться, даже с посторонней помощью. Особенно с посторонней помощью. Оттого нас и облекают в часть земли, чтобы желание измениться шло изнутри. Но и мы ничего не сможем изменить, если будем отвергать свое тело, а не ощутим его как часть себя, а землю его продолжением. И так оно и есть. Мы никогда не сможем изменить ничего, кроме самих себя. И ничего нельзя изменить без любви. Тело — это капитал, который копится на земле. Или растрачивается. Одни культивируют его, правильно питая и укрепляя, другие изучают его возможности, преодолевая их и совершенствуя. Память о задаче, поставленной перед нами, никогда не умирает до конца. Что-то нас толкает к действию. Недаром богатые стремятся жениться на самых красивых и наоборот. Ведь деньги — это одна из энергий земли в символически материализованном виде. Другие получают в наследство только долги — истяженное генетическими болезнями тело. Но это тоже шанс. Виды творчества бесконечны. Важно не то, чем ты владеешь, а как этим распоряжаешься. Имущему дастся, а у неимущего отнимется. Середины не должно быть. Познавать так познавать. Тело — это вклад, который мы должны внести в землю. Тело — это поле нашей деятельности. Это бесценный дар нам и это наша тюрьма. Это единственный инструмент, с помощью которого мы можем совершить порученную нам работу, и это то единственное, над чем мы должны работать. Работать с бесконечной любовью и бесконечным терпением. И бесконечным принятием. Потому что нам некуда деваться. Пока работа не сделана, нам ее делать. У нас море времени для этого. У нас океан океанов времени. У нас Океан времени, необъятный и безжалостный. Мы — мимолетный оттиск, чудесная мозаика, ангильские кружева на его песчаном берегу. Мы каждый — одна их причудливых завитушек его замысловатого узора. Мы должны всего лишь безукоризненно гнуть свою линию, довести ее до конца. Если мы будем своевольничать, думая, что мы нарисуем себя лучше, чем нас задумали, мы превратим этот волшебный рисунок в безобразные каракули или, забегая на чужие линии, сведем все к бесформенному пятну. И тогда ничто не в силах будет спасти даже работу тех, кто был безупречен. Стараниями всех остальных рисунок будет безнадежно испорчен. Если же мы снова будем стремиться к равенству и справедливости, к чему нас вынуждают закоснелые силы земли, мы в лучшем случае превратимся в равные квадратики, в которых слабым пунктиром намечен первоначальный замысел. И провести его твердой рукой мы уже не сможем. У нас совсем нет времени. Равнодушные волны Океана накатываются на нас с неумолимой регулярностью и слизивают несостоявшийся узор. И пока волны Океана времени откатываются с затихающим, но ни на минуту не умолкающим, грозящим гудением, на песке проявляется новый, но такой же неповторимо красивый рисунок. И снова каждому предоставляется его участок работы. И поэтому никому не легче, и никто не лучше или хуже другого. Мы всего лишь штрихи на Божественном рисунке. И только в этом смысле мы все равны. И потому никто не спасется, пока не спасется каждый. А до этого Океан будет походя стирать нашу неудачу. Но стереть можно только ее, потому что этот рисунок на самом деле — бессмертный цветок, он бесконечно распускается, меняя форму и окраску, но оставаясь самой прекрасной сердцевиной этого мира. Когда-нибудь, и это зависит только от нас, мы каждый сможем быть предельно собой, и тогда линии соединятся, мозаика сойдется и Бог воплотится. Оказывается, Он существует только в Своем замысле, но сотворить его можем только мы, все вместе, объединив в одном синхронном порыве неимоверные усилия, слившись в связующем рвении за тот ничтожный срок, что нам отпущен. Бог нуждается в нашей помощи для того, чтобы Быть. И ведь мы всегда это чувствовали. За все наши жизни мы снова и снова пытались Его творить. Мы давали Ему имя, наделяли Его обликом и все нерастраченные на сопротивление силы направляли в молитвы или проклятия, с каждым их новым словом вдыхая жизнь в его расплывчатые контуры. Мы сотворили тысячеликого монстра с тысячей имен, и все они рвутся первенствовать, овладеть очертаниями. Мы не договорились даже о едином имени и образе, но породили чудище, раздираемое изнутри всеми нашими представлениями и упованиями. Эти тысячи ликов выглядывают поочередно из туманного сгустка, отзываясь на имя, к которому больше всего вопиют именно в этот миг, сменяясь, как маски на карнавале, в своем карусельном мелькании пытающиеся скрыть пустой оскал чего-то страшного, созданного нами и готовящегося нас сокрушить. Пока же мы питаем и питаем его, взывая к нему и отвергая, забыв, что это Бог нас создал, нам же не дано знать Его имени, нам не вообразить Того, что нас задумал. Он и есть тот неустанный, многотерпеливый Океан, что Сам поглощает свою неудачу, чтобы когда-нибудь сотворить Себя в неукоснительном виде, не идя ни на какие уступки неподатливому материалу. Безбрежный Океан творит Себя Сам из Себя, и мы — это Он, измельчавший до капелек. В процессе Творения Ему нужно было раздробиться, чтобы воссоединиться обновленным. Мы — часть этой бесконечной воды, заключенной Ею же самой в ра�