После запятой

Опять это было! Снова переживание, во время которого ни о чем не думаешь. Вот до чего доводит ярость. Выходит, это чувство мне было когда-то так хорошо знакомо. Этот человек был мной когда-то, в этом нет сомнений. Хотя действие тянулось недолго, я могу все объяснить, откуда что взялось. Местность эта была в Шотландии, это побережье мне так хорошо знакомо, хотя бывать в Шотландии мне не доводилось. Я имею в виду — в последней жизни. Воздух тогда был сумрачнее, чем сейчас, но природа была несомненней. Деревья честно колыхались на штормовом ветру, и, хоть их было мало в этой скалистой местности, не заметить их было невозможно. В мрачной несомненности скал, в многозначном рельефе их рисунков было столько жизненной силы, сколько не ощущалось в последней жизни даже в привлекшем внимание лесном цветке, внезапно заменившем собой всю Вселенную, являя через себя историю ее рождения, смысла и гибели. Потрясая и переводя тебя в новое понимание взаимозависимости жизни, из которого ты иногда не мог выбраться днями, а то и неделями, этот цветок не был так явен, как вся природа в те времена в Шотландии. Несмотря на бедность красок, на завораживающее завывание бушующего ветра, сопровождающееся усиливающимся аккордом разбивающихся о камни ледяных волн, звучащих, как шаманское заклинание, природа не казалась миражом. Скорее миражом ощущал себя этот человек, который был мною. Но как же он был безобразен. Явись его двойник в последней жизни той девушке, что была мною, ее бы в лучшем случае стошнило от отвращения и она бы слегла надолго от нервного срыва. Как же он был отвратителен. Если смотреть на него со стороны. Но он смотрел в зеркало, вот новость — в те времена уже были зеркала, не такие прозрачные, как сейчас, а может, на них осела копоть из его скальной лаборатории. Эти грязные седые космы, свисающие по плечам, борода той же масти, обрамляющая изуродованное лицо, кустисто насупленные из-под серых паклей брови нависали над горевшими безумным огнем глазами. Вернее, над одним глазом, и я знаю, что случилось со вторым. Я был алхимиком, это был четырнадцатый или пятнадцатый век, и меня обуревала яростная жажда знаний, мне казалось, что волевым усилием можно проникнуть в тайны Создателя. Перед этим иссушающим порывом ничто не могло устоять, ничто не имело значения — женщины, которые были настолько случайны, что легко заменялись приблудными соседними овечками. Пожалуй, овечки были предпочтительней — на них не приходилось тратить много времени и удовлетворять их капризы, выслушивать их болтовню, лишенную какого бы то ни было смысла. Я припоминаю, что, пожалуй, была даже одна заветная овечка, пристрастившаяся к его нехитрым упражнениям на свежем воздухе. Бывало, размечтавшись, она сама к нему приковыливала, преодолевая нелегкий путь через замшелые камни, находя запрятанную среди скал пещеру, которую люди обходили стороной. Из-за его нелюдимости и дурной славы ведьмовства у людей разыгрывалось воображение, в окрестных деревнях все беды приписывались ему. Было ли у овечки воображение? Он над этим не задумывался, но если было, она видела себя трепетной ланью, грациозно летящей через все препятствия к своему принцу. Она не видела, в отличие от соседей, что затворническая жизнь, отсутствие всякого ухода за собой сделали его безобразным, и не чувствовала отталкивающего запаха от него. Впрочем, он и сам всего этого не чувствовал. Он привязался к этой овечке. Он даже дал ей имя, в чем не сознавался сам перед собой, поэтому я даже в мыслях не буду называть это имя, ведь подглядывать за собой не менее безобразно, чем в чужую замочную скважину. Возможно, мы сами даже более беззащитны перед собственной неделикатностью, чем другие. Если мы решимся даже прочитать письмо, адресованное другому, то испытаем хотя бы мимолетные муки совести, а сами с собой мы не церемонимся.