После запятой

Теперь я понимаю, откуда у девочки, которой он стал потом, были такие обширные познания в магическом искусстве. Мастерски манипулируя людьми для достижения своих целей, она в то же время не владела примитивной техникой общения по принципу — ласковый теленок двух и так далее. Многих своих целей она могла достичь, не прибегая к изощренной и утомительной магии, а только улыбнувшись, заглянув в глаза. Но она каким-то образом сознавала, что многие стороны жизни, обыденнейшие для других, ей неведомы. Она стремилась их наверстать, пока работала ребенком. Сложные задачи, которые она перед собой ставила, выглядели бы в глазах окружающих более чем странными играми, если бы она с ними поделилась. Но ей, конечно, хватало ума молчать об этом, так же как и о своих магических способностях. По утрам она решала, кем она будет на этот день — принцессой ли, живущей в роскоши, употребляющей изысканные кушанья и окруженной прекрасными предметами, не знающей горя, труда и забот, или же путешественником, заблудившимся в пустыне, у которого кончилась вода и осталась последняя корочка черствого хлеба. Что бы она ни выбрала, она безукоснительно в течение дня следовала образу, а это было нелегко. И у нее было это бешенство, унаследованное от алхимика, которое ей только с годами удалось смягчить, направляя в какое-нибудь дело, или обороняться, предчувствуя приступы. Алхимик этого совсем не умел, ярость его снедала больше, чем жажда знания, и в результате победила все другое. В тот момент перед зеркалом разочарование подкосило его, он был слишком во всем прямолинеен, если думал, что видеть удастся таким опосредованным способом, и мальчик выбрал неправильный момент для посещения. Этот мальчик-служка из окрестной деревни, выполняющий по совместительству роль ученика, стоял перед глазами алхимика до самой его смерти. Морковно-рыжие волосы мальчика, покрытое конопушками лицо — в те времена у людей почему-то веснушек было больше в смысле размеров и в смысле покрываемой ими площади, чем в последнее время, — и широко распахнутые и без того огромные синие глаза, заслонившие ему все лицо, так что из-за глаз виднелись только несколько конопушек и рыжая макушка. На днях алхимик застал в своей лаборатории беспорядок, и ему привиделось, что это мальчик, воспользовавшись оказанным ему доверием, привел любопытствующих в пещеру в отсутствие хозяина. Будь это в другое время, одержимый не тратил бы ни секунды. Ярость ослепила его, вначале вспыхнув в мозгу белым пламенем, совсем как после некоторых опытов, только сейчас этот огонь трещал в его голове, затем, скользнув по фитилю позвоночного столба, с шипением разбрасывая искры, под бой барабанных перепонок он расползся по всему телу, добрался до кончиков всех двадцати пальцев, растопив по пути все кости, и заурчал, взрываясь, в животе. И тогда в глазу у него помутнело и он привычно рванулся истолочь врага в порошок, растоптать его ногами, душить и душить, свернуть шею, размозжить его гнусную голову о камни, вспороть ему живот и хохотать безумно, глядя, как он, еще не чувствуя боли, недоуменно пытается затолкать обратно свои голубоватые вонючие кишочки, и еще многие способы совершенных или еще только лелеемых, или только родившихся в воспаленной голове казней питали его помутневший разум. Но впервые за всю жизнь он остановился. Было что-то еще, торчащее как заноза и мешающее насладиться этими образами, отдаться им полностью. Магический камень, упорно занимавший его мысли вот уже больше месяца, не желал их покидать. Впервые за долгую жизнь — сколько лет ему было? — уже не помню, потому что тогда я давно уже не думал о своем возрасте, а так на вид все восемьдесят, — фанатичный старик задумался о последствиях своего поступка. Сквозь черновато-оранжевую завесу злобы стали пробиваться иные образы — как на него наваливаются дождавшиеся своего часа односельчане мальчика, кто камнями, кто вилами, а кто и голыми руками, и дают волю копившейся годами, еще с детства, ненависти к чужаку, не желающему с ними знаться, из-за которого то и дело пали от непонятной хвори их коровы, шторм топил их рыбачьи лодки, страдали бесплодием жены или болели золотушные дети. Мысль, что раны вот-вот затянутся и он сможет испробовать красный кристалл, потушила пожар, оставив тлеть в укромном месте несколько угольков. Если бы ему удалось тогда перед зеркалом увидеть — а это не исключено, он был достаточно разгорячен долгим ожиданием и верой, так что даже камень в глазнице не мог ему помешать, он бы, возможно, расцеловал вошедшего мальчика, и история повернулась бы по-другому. Но никаких если не бывает, поскольку злоба в нем продолжала тлеть, он упустил возможность видеть — вот тоже интересное наблюдение — некоторым их единственный шанс дается в конце такой долгой жизни, — и угольки, уже поддуваемые разочарованием, вспыхнули со всей силой от распахнутой мальчиком двери. Когда он притеснял рыжего к скалам — мальчик в начале изумился и именно от этого стал пятиться, а не от страха, — но над этим старик задумался позже, а тогда он вымещал на мальчике всю свою неудавшуюся жизнь, как это ни пошло звучит, но примерно такими словами он оценивал результат эксперимента. Несчастный был старик, не знаю, почему так долго я о нем вспоминаю, возможно, он был одним из самых ярких моих личностей, и, кроме того, когда он душил мальчика, с ним произошло чудо, которого он так и не осознал. Впрочем, так всегда бывает с чудесами. Мальчик смотрел на него без страха, что опять его поразило, — кроме изумления, в его глазах была глубокая обида. И пока старик раздумывал о том, что виновные так не смотрят, и о том, что мальчик, как ни странно, искренне его любил, а его руки продолжали делать свое дело до тех пор, пока под ними не раздался нежный хруст, он видел не только скользкие от дождя скалы, к которым прижал мальчика, не только ставшие темными от воды, но все равно торчащими в разные стороны вихры на его макушке, не только слезы обиды во все еще восхищенных глазах ребенка, но он видел также серо-пегие облака за нависшими плечами, покрытыми черной накидкой из грубой шерсти, и чувствовал тоже за двоих. Потом он скучал по мальчику и раскаивался тоже в первый раз в своей жизни. Впрочем, это недолго тянулось. У него уже не было причины жить. Но теперь я знаю, знаю по ощущению, кем был этот мальчик в его жизни, когда он родился девочкой. Он играл тогда совсем другую роль. Теперь я его прощаю, раньше было непонятно, за что такие измывательства. Они достаточно долго тянулись, и есть надежда, что ему удалось изжить свою обиду. Ну, теперь все? Или остались еще какие-то невыплаченные долги? Поскорей бы со всем разделаться. На многие километры пути среди нас меня уже не будет. А ведь это они меня не отпускают. Будь моя воля, меня бы здесь уже не было. Разговор булькает, как химикалии в пробирке, кипит, выпуская пар и давая осадок, а потом добавляется новое вещество и процесс продолжается, окрашиваясь в новые цвета. Иногда ситуация становится взрывоопасной, но у них есть свои индикаторы и есть контролеры, чутко регистрирующие перемены, проистекающие с лакмусовыми бумажками. И тут же в действие включаются люди-ингибиторы, спускающие все на тормозах. Когда же процесс заглушается, на сцену выходят катализаторы. И пока они не доведут дело до кондиции, пока суп не сварится, они не оставят свою работу, своевременно подкидывая необходимые ингридиенты и убавляя или усиливая по необходимости огонь под котлом. Они действуют синхронно, но не найти среди них муравьиного царя или пчелиную матку, на которых можно бы свалить ответственность за управление. За людьми не менее интересно наблюдать, чем им за насекомыми. Им это и невдомек, они так уверены в наличии у себя сознания, что позволяют себе кокетничать с бессознательным. Что же это за создания такие? Такие наглые и самоуверенные и в то же время такие наивные и беспомощные. Они как будто кем-то заколдованы. Придумывают себе какие-то науки, заговаривая сами себя невразумительными объяснениями, лишь бы усыпить, заморочить, убаюкать, загородить свой страх. Они такие все смелые, пока дело не дойдет до смерти. Но тут они прячут головы в свои науки. О смерти они не желают думать, они предпочитают с ней бороться или отрицать, хотя это единственная вещь, которая с достоверностью происходит с каждым. Они готовы думать о чем угодно, только не об этом. Это невероятно, но это так. Они, готовые обсуждать все что угодно, как загипнотизированные обходят единственный вопрос, который в первую очередь должен их волновать. Они готовы скушать объяснение про бабочку и цветок и успокоиться. Человек рождается и человек умирает — что уж тут дальше обсуждать. То, что они не могут переступить эти границы, мечась в пределах обведенного мелом круга, как заговоренная курица, — самое большое чудо в жизни человечества. И оно продолжается по сей день, и не видно конца ему. Но ведь когда они умирают, то, как и я, начинают все понимать. Что же за оковы на нас одеты при жизни, не позволяющие двигаться настолько, что мы забываемся одурманенным сном, как туго запеленатые младенцы? И ведь каждый хотя бы раз просыпался и видел это сонное царство, где все во сне заняты необыкновенно важными делами, и начинал будить всех вокруг, не понимая, что его бодрствование длилось только миг и будит он других уже во сне. И в его сне все просыпались, б