После запятой

Но он полюбил овечку всем сердцем — я сейчас думаю об этом так откровенно, потому что он даже сам перед собой не делал из этого секрета. Пока однажды с ней не случилось то, что случается всегда с овечками. Столько времени прошло, а отзывается все с той же болью. Он, конечно, пытался утешиться, наивно предполагая, что среди новых овечек найдет ей замену. Пока он не вычитал в своих тайных книгах, что интимная физическая связь забирает силы, нужные для занятия магией, с тех пор он без колебаний отказал себе и в этом удовольствии, не пытаясь заменить потерю даже собственными руками. Поскольку это также возбранялось в его дорогостоящих фолиантах, ради покупки которых он мог месяцами голодать. Все-таки он меня восхищает, несмотря на отвращение. В нем был порыв, в нем было стремление, лишенное какой-либо корысти, он был из редких алхимиков, не бьющихся над тайной получения золота. Его будоражило только знание, знание как таковое. Знание в чистом виде, лишенное примеси первооткрывательской амбициозности или возможностей всяческих выгод. Он хотел только знать, этот тип. И ни перед чем не останавливался. У него не было элементарного комфорта в жизни, у него не было ни одного друга, его любимую зарезали, когда он был еще совсем мальчишка, и с тех пор он никого не любил. Живые существа перестали для него что-либо значить, походя, между делом, он убил парочку-другую людей, которые стояли между ним и вожделенной книгой или каким-то веществом, необходимым для опытов. Но его при этом не мучила совесть, он не ведал ни мук голода, хотя частенько голодал, ни мук одиночества, ни физических мук. Чтоб доказать себе, что он равнодушен к боли, он всячески истязал себя. Все его жилистое, корявое тело было покрыто уродливыми шрамами. Вот что он сделал со своим глазом — во сне ему явился ангел и сказал, что он сможет видеть, если вместо глаза будет использовать магический кристалл винно-красного цвета, который он получил в результате своих опытов. Тем же утром он недолго думая, вырвал себе левый глаз. После чего у него началось воспаление, вот откуда у него этот ужасный шрам во всю левую щеку. Он тогда вложил кристалл в зажившую глазницу и яростно всматривался в зеркало, но ничего нового, кроме зловещего красноватого мерцания, соперничающего с бессильной злобой живого правого глаза, он не увидел. Теперь я понимаю, откуда у девочки, которой он стал потом, были такие обширные познания в магическом искусстве. Мастерски манипулируя людьми для достижения своих целей, она в то же время не владела примитивной техникой общения по принципу — ласковый теленок двух и так далее. Многих своих целей она могла достичь, не прибегая к изощренной и утомительной магии, а только улыбнувшись, заглянув в глаза. Но она каким-то образом сознавала, что многие стороны жизни, обыденнейшие для других, ей неведомы. Она стремилась их наверстать, пока работала ребенком. Сложные задачи, которые она перед собой ставила, выглядели бы в глазах окружающих более чем странными играми, если бы она с ними поделилась. Но ей, конечно, хватало ума молчать об этом, так же как и о своих магических способностях. По утрам она решала, кем она будет на этот день — принцессой ли, живущей в роскоши, употребляющей изысканные кушанья и окруженной прекрасными предметами, не знающей горя, труда и забот, или же путешественником, заблудившимся в пустыне, у которого кончилась вода и осталась последняя корочка черствого хлеба. Что бы она ни выбрала, она безукоснительно в течение дня следовала образу, а это было нелегко. И у нее было это бешенство, унаследованное от алхимика, которое ей только с годами удалось смягчить, направляя в какое-нибудь дело, или обороняться, предчувствуя приступы. Алхимик этого совсем не умел, ярость его снедала больше, чем жажда знания, и в результате победила все другое. В тот момент перед зеркалом разочарование подкосило его, он был слишком во всем прямолинеен, если думал, что видеть удастся таким опосредованным способом, и мальчик выбрал неправильный момент для посещения. Этот мальчик-служка из окрестной деревни, выполняющий по совместительству роль ученика, стоял перед глазами алхимика до самой его смерти. Морковно-рыжие волосы мальчика, покрытое конопушками лицо — в те времена у людей почему-то веснушек было больше в смысле размеров и в смысле покрываемой ими площади, чем в последнее время, — и широко распахнутые и без того огромные синие глаза, заслонившие ему все лицо, так что из-за глаз виднелись только несколько конопушек и рыжая макушка. На днях алхимик застал в своей лаборатории беспорядок, и ему привиделось, что это мальчик, воспользовавшись оказанным ему доверием, привел любопытствующих в пещеру в отсутствие хозяина. Будь это в другое время, одержимый не тратил бы ни секунды. Ярость ослепила его, вначале вспыхнув в мозгу белым пламенем, совсем как после некоторых опытов, только сейчас этот огонь трещал в его голове, затем, скользнув по фитилю позвоночного столба, с шипением разбрасывая искры, под бой барабанных перепонок он расползся по всему телу, добрался до кончиков всех двадцати пальцев, растопив по пути все кости, и заурчал, взрываясь, в животе. И тогда в глазу у него помутнело и он привычно рванулся истолочь врага в порошок, растоптать его ногами, душить и душить, свернуть шею, размозжить его гнусную голову о камни, вспороть ему живот и хохотать безумно, глядя, как он, еще не чувствуя боли, недоуменно пытается затолкать обратно свои голубоватые вонючие кишочки, и еще многие способы совершенных или еще только лелеемых, или только родившихся в воспаленной голове казней питали его помутневший разум. Но впервые за всю жизнь он остановился. Было что-то еще, торчащее как заноза и мешающее насладиться этими образами, отдаться им полностью. Магический камень, упорно занимавший его мысли вот уже больше месяца, не желал их покидать. Впервые за долгую жизнь — сколько лет ему было? — уже не помню, потому что тогда я давно уже не думал о своем возрасте, а так на вид все восемьдесят, — фанатичный старик задумался о последствиях своего поступка. Сквозь черновато-оранжевую завесу злобы стали пробиваться иные образы — как на него наваливаются дождавшиеся своего часа односельчане мальчика, кто камнями, кто вилами, а кто и голыми руками, и дают волю копившейся годами, еще с детства, ненависти к чужаку, не желающему с ними знаться, из-за которого то и дело пали от непонятной хвори их коровы, шторм топил их рыбачьи лодки, страдали бесплодием жены или болели золотушные дети. Мысль, что раны вот-вот затянутся и он сможет испробовать красный кристалл, потушила пожар, оставив тлеть в укромном месте несколько угольков. Если бы ему удалось тогда перед зеркалом увидеть — а это не исключено, он был достаточно разгорячен долгим ожиданием и верой, так что даже камень в глазнице не мог ему помешать, он бы, возможно, расцеловал вошедшего мальчика, и история повернулась бы по-другому. Но никаких если не бывает, поскольку злоба в нем продолжала тлеть, он упустил воз�