«Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
- Автор: Коонен Алиса Георгиевна
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 9785444814345
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950». Краткое содержание книги:
Париж, Париж!
Какая тоска по [Парижу].
Последний «Голубой ковер».
Играла хорошо, меня захваливали наперебой, и было весело.
И грустно нестерпимо.
И так жаль театра.
И себя, и Александра Яковлевича.
Последний день завтра1005. Все не верится.
Жив наш Бог.
Такая настоящая радость, которая искупила все призраки трех лет, все кошмары, все зло.
Будет ли жизнь впереди?
Где судьба?
Было «заседание».
Опять начинается все сначала.
Томительно. И не верится как-то ни во что.
Заранее во всем сквозит зло.
Что же будет.
Тяжело так жить.
[Гадость от Бальмонта1007. – вымарано.] Разговор по телефону. Бедный Александр Яковлевич.
Какие гадкие люди кругом.
Боже. С ума можно сойти?!
Блины у Уваровой.
Провалились на концерте Леонида Андреева.
[Церетелли. – вымарано.] Он нравится мне иногда.
Успех на союзе актеров1008.
Вальс с Церетелли.
Оттуда к Экстер.
Нагримированное лицо в передней, глаза, которые так раздражают меня, и красивые накрашенные губы.
Оттуда с Александром Яковлевичем домой. И нет [возможности].
Александр Яковлевич ушел в «Алатр».
Заглянуть бы в его душу.
Что там – что-то она думает, [его душа. – вымарано].
Бедный, хороший, я так нежно, тепло люблю его.
С утра до 4‐х часов бродила по улицам. Когда вышла к Страстной площади и промчался первый солдатский автомобиль с красивым флагом – хотелось плакать. Бродила. Встретились с Александром Яковлевичем на площади. Потом разошлись. Были врозь. К вечеру пришла домой, нервы никуда не годятся, душат слезы, хочется рыдать, кричать. Все смешалось.
Радость от того подъема, того общего свободного вздоха, кот. смеется вместе [с] солнцем на улице, [Церетелли, сложная натянутость. – вымарано] с Александром Яковлевичем – театр – все-все вместе, все обнялось, слилось, требует к ответам.
Сейчас жду Александра Яковлевича, может быть, он зайдет. Если нет – буду мучиться, не спать. Я совсем другая стала в несколько дней, худая очень, глаза провалились.
Хотя бы пришел он.
[Вырван один или несколько листов.]
…там я «встречу», и заглядывать в лица с трепетом и ожиданьем.
Замкнуто одиноко живу. Тихо, очень тихо. Может быть, это хорошо, мне кажется, я отдохнула немного от зимы, сплю.
Но бывают минуты такой острой тоски. Хочется, чтобы играла музыка, смеялись лица, играли чувства, слова, улыбки.
Вся «общественность», облепившая все вокруг, всю жизнь, нестерпима для меня. И чувствую себя – за чертой, без всякого внимания к своей милой личности, одинокой до крайности.
Видела во сне [Церетелли. – вымарано] – так нежно, [любовно. – вымарано], тихо, мы были вместе.
Сегодня вдруг после разговора с ним по телефону о всякой глупой всячине я загрустила, радостно как-то задумалась, о его судьбе, о его [слово вымарано], и ясно почувствовала, что Александр Яковлевич, он и я – три одинаковые, хотя и абсолютно разные несчастные характера, и судьбы наши будут очень близки. Непременно.
Смотрела Каралли – «Умирающий лебедь»1009.
Кинематограф, и все же несравнимо со всем тем, что творится в театрах.
Днем сегодня встретила Ленина. Он был такой милый, теплый – хороший.
[Церетелли. – вымарано.]
Почему у меня нет фантазии, хорошей выдумки на спекуляцию и наживание денег… среди всей вакханалии кругом.
Александр Яковлевич…
Беспокойство о его дальнейшей судьбе, жалость и честность моя к нему…
Будущий год…
Неизвестность.
Концерт – завтра…
Вихрь ощущений, которые так терзают мозг и нервы, что нет сил дышать.
Я веду дневник исключительно для себя.
1005
Последний день завтра. – В начале 1917 г. из‐за финансовых проблем и конфликта с братьями Паршиными Камерный театр был закрыт, но не распался и в новом сезоне открылся в другом здании, в клубе на Большой Никитской, 19 (дом принадлежал Российскому театральному обществу) – благодаря содействию А. А. Яблочкиной и А. И. Южина. В юбилейном буклете «Кто, что, когда в Московском Камерном театре», изданном к десятилетию театра, говорилось: «Погиб. Умер. Похоронен. Но не так-то легко было уничтожить революционный микроб театра – основной коллектив камерников. В летние дни 1917 года, когда в Ленинграде жужжали пули третьеиюльского выступления, когда на каждом углу улиц, на каждом цоколе памятников произносились митинговые речи, снова из пепла возникал Камерный театр. Осень, в сыром холодном зале РТО на Никитской рабочие лихорадочно строили подмостки и белили стены, а актеры, в несколько измененном составе, репетировали новые пьесы и искали по городу стулья для зрительного зала. <…> В 4‐й год своего существования 22‐го октября увертюра „Саломеи“ Уайльда в постановке Таирова при художнике Экстер возвестила возрождение Камерного театра. <…> Несмотря на крайне тяжелое материальное положение, в истории Театра дни 1917–1918 годов зафиксированы как дни железного закала и необыкновенной радости». Помимо спектаклей на Большой Никитской Камерный театр в этот период играл и в разных районах Москвы.
1006
Последний спектакль. – Прощальный спектакль игрался 12 февраля 1917 г. На программке стояло: «Новый Камерный театр. Закрытие сезона. Последний спектакль. Постановка А. Я. Таирова». Спектакль был сборный и состоял из четырех частей: 5‐й акт «Женитьбы Фигаро», 1‐й акт «Покрывала Пьеретты», 2‐й акт «Фамиры-Кифарэда» и сцена прощания из «Сакунталы». В своих воспоминаниях А. Г. Коонен приводит состав этого вечера несколько иначе: «…сцена прощания Сакунталы, две сцены из „Фамиры-Кифарэда“ и первый акт „Покрывала Пьеретты“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 231), опуская «Женитьбу Фигаро». Сама она была занята в «Покрывале Пьеретты» и в «Сакунтале». Газета «Утро России» писала: «Театр был полон и казалось странным, что театр, делающий такие „битковые“ сборы, закрывается. Многие из публики задавали вопрос: „неужели правда? cовсем?“. По окончании трагической сцены „Прощание Сакунталы“ занавес поднялся и не опускался в течение получаса. Публика устроила театру настоящую овацию. Аплодисментам не было конца. Слышались крики: „благодарим“, „возвращайтесь“. При появлении А. Я. Таирова, которому труппа поднесла прощальный адрес, аплодисменты удвоились. Публика без конца вызывала А. Я. Таирова, г-ж Коонен, Коллэн, гг. Лаврентьева, Церетелли, дирижера г. Фортера и всю труппу. К. Д. Бальмонт, появившись на сцене, сказал несколько слов о Камерном театре, об этом „театре мечты“, к которому признание пришло слишком поздно, так иногда только смерть заставляет людей признать художника» (1917. № 44. 13 февр. С. 2). А. Г. Коонен вспоминала: «По сцене в рабочей куртке, взмыленный, носился Таиров, помогая рабочим (у нас их было всего двое) в сложных перестановках, сам выпускал нас на сцену, покрикивая вслед: „Играйте сегодня замечательно!“» (Страницы жизни. С. 231). Газета «Русское слово» пыталась осмыслить произошедшее: «Подсчитывая итоги, хочется думать, что угас театр главным образом от хорошего упрямства. Он искал своих путей. Он уклонялся от пыльной, избитой дороги, на которой не особенно трудно угодить толпе готовыми шаблонами и получить награждение в виде полных сборов. „Искание“ – с этим неясным, но гордым девизом вышел Камерный театр в бой с недоверчивостью публики, понес жертвы, потерпел удары и ныне скончался, не выпуская знамени из рук» (цит. по: Московские вести // Театр и искусство. 1917. № 8. 19 февр. С. 152).
Буквально две недели спустя пресса писала: «Грустно, когда хороший барский дом сдают под „углы“. Приблизительно такое же зрелище представляет сейчас бывший Камерный театр, приютивший ныне театр миниатюр, эту вредную разновидность кинематографа <…> В театре холодно, как в летнем саду; пустынно и уныло, как в доме, где вчера лежал покойник» (Вольд <псевдоним не раскрыт>. Новый театр П. Кохманского // Рампа и жизнь. 1917. № 9. 26 февр. С. 11).
1007
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) – поэт-символист, переводчик, эссеист. В его переводе в Камерном театре шли «Сакунтала» Калидасы, «Жизнь есть сон» П. Кальдерона и «Саломея» О. Уайльда.
1008
Успех на союзе актеров. – Имеется в виду заседание союза «Артисты Москвы русской армии и жертвам войны» на тему «Настоящее, прошлое и будущее союза». «Товарищеская беседа» проходила в помещении Художественного театра и «собрала представителей всех московских театров и цирков». Среди выступавших газетная хроника отмечала К. С. Станиславского, А. И. Южина, А. А. Санина и Н. Ф. Балиева (см.: Театральная газета. 1917. № 8. 19 февр. С. 6). Следует отметить, что закрытие Камерного театра привело к взрыву общественной активности А. Я. Таирова и к радикализации его взглядов на устройство театрального дела в России. Таиров стал одним из организаторов Союза московских актеров. На учредительном собрании, состоявшемся 26 и 27 апреля в помещении Художественного театра, Таиров выступал в качестве докладчика и составителя устава. Следующей стадией театральной самоорганизации явилась Всероссийская конференция профессиональных союзов, проходившая в Петрограде с 19 по 24 августа в помещении Театра музыкальной драмы под председательством Таирова, на которую съехались представители не только двух столиц, но и Киева, Одессы, Ростова и Всероссийского еврейского союза. Основную направленность деятельности Таирова на протяжении 1917 г. можно определить как антиантрепренерскую.
1009
Смотрела Каралли — «Умирающий лебедь». – Каралли (Коралли) Вера Алексеевна (1889–1972) – балерина, актриса немого кино, балетный педагог. В балетной труппе Большого театра с 1906 по 1918 г. Речь идет не о хореографической миниатюре на музыку К. Сен-Санса, а об одноименном немом фильме (премьера – 17 января 1917 г.) режиссера Е. Ф. Бауэра. Сюжет затрагивает балетную тематику: героиня пьесы Гизелла – немая, ее отец – балетный артист, к этому же поприщу готовит и дочь. Она обнаруживает незаурядные способности и скоро получает известность, особенно исполнением своего коронного танца «Умирающий лебедь». Случайно она знакомится с художником-маньяком, который поставил своей целью изобразить на полотне смерть. Он увлекается скорбным лицом Гизеллы и уговаривает позировать ему. Проходит ряд сеансов, картина близится к концу, но в это время Гизелла встречает Виктора, которого когда-то любила, и на последний сеанс приходит уже восторженная, одухотворенная любовью. В ее глазах светится жизнь. Художник сразу замечает перемену, видит крушение своего замысла и в припадке душит ее в той позе, в которой она обычно позировала. Так застывает на экране последний аккорд «умирающего лебедя».
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10