Дарвиновская революция

Подходя к 1840-м годам, я не вижу особых причин что-то добавлять к изначально нарисованным мной портретам Чемберса и Ричарда Оуэна – ими я вполне удовлетворен. Действительно, дарвинисты, в частности Томас Генри Гексли, изобразили Оуэна такими черными красками и так нещадно, что я почти ощущаю паленый запах. Хотя даже завзятый ревизионист не смог бы обелить Оуэна, превратив его в душевного и приятного человека, я, однако, убежден (и мои исследования подтверждают это убеждение), что Оуэна с полным правом следует рассматривать как одного из важнейших ученых эпохи. Возможно, сам Оуэн действительно оказался на обочине дарвиновской революции и был ее сторонним наблюдателем, однако нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что наука, которую он представлял, тоже сыграла свою роль в этой революции. Я всегда подозревал, что его работы по анатомии и палеонтологии, среди прочих дисциплин, представляют огромный научный интерес и очень важны. И мои подозрения подтвердились: сегодня любой студент, изучающий тот период, отдает должное заслугам Оуэна, отводя ему важное место в грядущей эволюции – дарвиновской эволюции. Возможно, ему самому такое место вряд ли бы польстило, но что есть, то есть: это его место и оно заслужено по праву. Та научная база, на которой Дарвин возвел великое здание научной унификации, – палеонтология, морфология, систематика, эмбриология и многие другие, – обязана своим возникновением трудам Ричарда Оуэна (Оуэн, 1992; Рупке, 1994).

«Дарвиновская революция» как книга была бы исторически неверной (и с литературной точки зрения полной неудачей), если бы я отдал ее страницы в распоряжение ученых 1850-х годов – в частности T. Г. Гексли и Герберта Спенсера, – оставив Чарльзу Дарвину только малую часть. И все же, работая над книгой, я чувствовал, что меня буквально засасывают эти глубины, настоятельно требующие надлежащего исследования. Одно могу сказать: начиная с 1979 года этим ученым было посвящено несколько крупных работ, о значении которых я еще скажу чуть позже; здесь же я ограничусь лишь заявлением о том, что был несколько несправедлив по отношению к Гексли. Нет, для меня он никогда не будет тем человеком, о котором я буду вспоминать с теплотой: была в нем какая-то викторианская надменность, которую я нахожу отталкивающей. К тому же меня невероятно раздражает тот факт, что его научная подготовка якобы давала ему право авторитетно возглашать свое мнение во всех областях науки, включая и философию (мой конек, поскольку я философ по образованию!). С другой стороны, я не знаю другого такого человека, который по самой природе так подходил на роль администратора, в частности ректора университета. Помимо той храбрости и решимости, с которой он боролся с ужасными приступами депрессии, была в нем некая мужественность, особенно когда он стремился реализовать свои цели. В любом случае Гексли заслуживает если не любви, то уважения (Дезмонд, 1994; 1997).