Ну вот, мой дорогой Гогус, — и я сижу за знакомым тебе письменным столом[783] и пишу тебе без опасения взволновать твою жену. Дело мое прекращено. В Уссури мне выдали паспорт. Я еще не знаю — останусь ли в Москве, не знаю и когда смогу попасть в Ленинград и Пушкин.
Но ведь главное уже свершилось, и я возвращен жизни.
Несмотря на то что я телеграммой запретил Соне встречать меня (я в ужасном виде — воображаю себе тот критический взгляд, с которым ты осмотрел бы меня!), Соня все же приехала на вокзал. А я, Гогус, — чтобы испытать всю ее любовь ко мне — можно пережить и больше, чем перенес я.
Как жаль, что поезд мой не проезжал Казани, и как жаль, что ты не смог быть на станции. Но мне еще больше хотелось бы увидеть тебя со всей твоей семьей. Милый Гогус — я так рад, что ты наконец имеешь свой дом. Каким бесприютным казался ты мне, когда, помнишь, я ночевал у тебя в твоей маленькой комнате под Москвой.
Подъем первых часов — сменился усталостью. Я написал уже несколько писем и сейчас едва держу перо.
Жизнь опять залита солнцем. И пусть жизнь — трагедия, я вместе с Жаном Кристофом крикну — ура! Обнимаю и целую. У жены твоей целую руку, у сына лобик.
Твой
Н. Ан.[784]
11 января 1940 г. Москва
Дорогой Гогус, хотя сегодня я занят так же безумно, как и в другие дни, и мне просто трудно собраться с мыслями, но я сел писать тебе, т. к. не могу же не сделать этого.
Сейчас за мной, на моем диване спит Танюша. Она очень развилась, подросла — но все же ниже матери, только бледнушка. Страшная театралка. Много, но сумбурно читала, по-девичьи. Веселая, но не изжиты прежние грюбелен[785] (из‐за пустяков частенько). С жадностью осматривает музеи и посещает театры (всё оперы). Понравился ей Кремль — но Москва ей в целом нравится меньше Ленинграда. Да и вообще она все воспринимает с оглядкой на Ленинград.
Пишу о себе. Прописали меня без всякой задержки. На службе восстановили с выплатой за 2 месяца. Бонч-Бруевич не только будет печатать (как мне это хотелось) мою работу «Москва в жизни Герцена» — отдельной книжкой, но берется печатать мой труд «Летопись жизни Герцена». Кроме того, он мне заказывает работу — «Герценовская Россия» и дает командировки в Ленинград, Новгород и Вятку, следовательно, по пути я смогу остановиться на денек в Казани и заглянуть к тебе, мой Гогус, и повидать и твоих, ощутить твою жизнь. Это только к весне. Павлик к этому времени, вероятно, сделает еще новые успехи.
Я все еще живу в каком-то чаду, сам не свой. Минутами нападает какая-то юношеская радость жизни. В 1933 г. я все переживал совсем иначе. Тогда я был все же бездомным и больше тянуло меня к могилам. Знаю, что пишу бессвязно.
Передай привет твоей Тане (Сони нет, и не могу спросить, как отчество).
Поцелуй за меня и Павлика.
Твой
НА.
30 марта 1940 г. Москва
Дорогой мой Гогус, а я уже начал беспокоиться, что от тебя нет вестей. Как же твое здоровье? С очень большим интересом читал твое долгожданное письмо. Обеспокоили слова, что ты хотел бы пожаловаться мне в кое-чем на свою судьбу — несмотря на то, что главное у тебя теперь есть. Мне почему-то кажется, что ты имеешь в виду, что не можешь работать в области гуманитарных наук. Так ли это? Но разве в Казани трудно найти работу по латинскому языку[786]. В Москве спрос на латинистов большой. Даже Гавр. Алек.[787] склоняет меня летом подзаняться латынью, а с осени перейти на преподавание латыни. Но я все же этого не хочу.
вернуться
781
О евклидовой геометрии в романе «Братья Карамазовы» в главе «Бунт» размышляет Иван Карамазов. В его интерпретации идея сходящихся в бесконечности параллельных прямых символизирует его видение проблемы добра и зла во Вселенной: «Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности» (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 14. С. 214). «Эвклидовский ум» у Достоевского — это синоним «ограниченного», «земного» стиля мышления, которому невдомек существование божественного начала, «Бога и мира другого». Евклидова геометрия в XIX в. изучалась во всех учебных заведениях и ее применение в математике и геометрии рассматривалось как идеал строгой доказательности. Рациональность такого рода была поколеблена исследованиями Н. И. Лобачевского. Обсуждение идей Лобачевского привлекло внимание Н. Г. Чернышевского, который обрушился с критикой на тех ученых, которые утверждали, что система геометрии Лобачевского столь же состоятельна, как и евклидова. Обращаясь к сыну, Чернышевский заключал: «Ты занимаешься геометрией Лобачевского: такой идиотизм!» (Чернышевский Н. Г. Статьи, исследования и материалы. Саратов, 1971. С. 57).
вернуться
782
Печатается по первоисточникам: ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 166–173.
вернуться
783
Ответ на письмо Г. А. Штерна от 3 августа 1939 г., где Штерн сообщал: «Я сижу сейчас в своем рабочем кресле за своим письменным столом, который Вы помните, верно, еще в давние годы на Надеждинской улице».
вернуться
784
Приписка С. А. Гарелиной: «Милый Георгий Александрович, надеюсь, что с пропиской в Москве все пойдет гладко, т. к. дело прекращено, а паспорт выдан в Москву. Все еще не верю нашему счастью. Ник. Павл. в лучшем виде, чем ожидала, только нервы надо поправить. Умоляю его не спешить с работой, а он все торопится. Хорошо бы повидаться».
вернуться
785
Грюбелен — от нем. Grübeln (задумчивость) или Grübelei (раздумья, размышления, бесплодные мечтания).
вернуться
786
В семейном архиве Штернов сохранилась рекомендация, данная Г. А. Штерну И. М. Гревсом как кандидату в преподаватели латинского языка в высших учебных заведениях, датированная 16 февраля 1939 г.
вернуться
787
Неустановленное лицо.
