А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Хомяков вновь и вновь настаивает на примате любви, отсутствие которой у человека приводит к всевозможным аномалиям, главной из которых, по его мнению, является нарушение познавательной функции человека и отсюда утрата им истины. Хомяков развивает оригинальную гносеологическую концепцию, центром которой является учение о любви как источнике и необходимом условии всякого истинного познания. Ведь по какой причине возник раскол? Потому, что «логическое начало знания, выражающееся в изложении Символа, отрешилось от нравственного начала любви, выражающегося в единодушии Церкви» (98). «Рим разорвал всякую связь между познанием и внутренним совершенством духа» (68). А между тем «непогрешимость в догмате, т. е. познание истины, имеет основанием в Церкви святость взаимной любви во Христе» (103). Ничего необычного по отношению к новозаветному Благовестию в приведенных мыслях нет. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5, 8), – говорит Христос. «Возлюбленные, – восклицает апостол Иоанн Богослов, – будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (I Ин. 4, 7–8). Если вспомнить, что Бог, по христианскому учению, есть Истина, то становится особенно понятным смысл приведенных слов. Апостол Павел прямо утверждает: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тому дано знание от Него» (I Кор. 8, 2–3). Эта мысль о первостепенной значимости любви в деле познания пронизывает все учение Церкви. Поэтому не новую, но очень древнюю и лишь основательно забытую истину напоминает Хомяков, формулируя основной закон познания в Церкви: «Познание Божественных истин дано взаимной любви христиан и не имеет другого блюстителя, кроме этой любви» (143). Насколько безусловен этот закон в отношении богопознания, настолько же он верен и во всех других сферах познавательной деятельности человека. Сейчас мы особенно отчетливо это видим на глобальных результатах развития научно-технической мысли, предавшей полному забвению закон любви.

В связи с этим Хомяков подчеркивает глубокое различие в понимании на Востоке и Западе самой веры как познавательной функции. Он утверждает, что «вера есть начало, по самому существу своему нравственное; нравственное же начало, которое бы не заключало в себе стремления к обнаружению, обличило бы тем самым свое бессилие, точнее – свое ничтожество, свое небытие» (118). Хомяков не согласен с тем, что рассудочное признание христианских истин без исполнения заповедей открывает человеку Бога. Для него такая вера не имеет ничего общего с действительной верой, она есть лишь «веренье», а не православная вера. «Грубый, – говорит он, – и ограниченный разум, ослепленный порочностью развращенной воли, не видит и не может видеть Бога. – Он Богу внешен как зло, которому он рабствует. Его веренье есть не более, как логическое мнение, и никогда не сможет стать верою, хотя нередко и присваивает себе ее название. Веренье превращается в веру и становится внутренним движением к Самому Богу только через святость, по благодати животворящего Духа, источника святости» (173). «Вера не то, что верование (т. е. веренье. – А. О.), – пишет он в другом месте, – или убеждение логическое, основанное на выводах, а гораздо более. Она не есть акт одной познавательной способности, отрешенной от других… Вера не только мыслится или чувствуется, но, так сказать, и мыслится и чувствуется вместе; словом – она не одно познание, но и познание, и жизнь» (73). Поэтому Хомяков пишет даже так: «Многие спасались (например, некоторые мученики), не приобщившись ни одному из таинств Церкви (даже крещению), но никто не спасается, не приобщившись внутренней святости церковной, ее вере, надежде и любви» (44).