А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Такое видение Церкви Хомяков противопоставляет ущербному, по его мнению, пониманию, сложившемуся на Западе и определившему все основные формы его общественной жизни: «Есть существенная разница между идеей Церкви, признающей себя единством органическим, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви, и между идеей западных обществ, единство которых совершенно условное, у протестантов состоит только в арифметическом итоге известного числа отдельных личностей, имеющих почти тождественные стремления и верования, а у римлян только в стройности движений подданных полудуховного государства» (109).

Хомяков все время хочет показать, что Церковь есть организм, а не механизм, есть единое тело бесчисленного множества единодуховных и единосущных друг другу клеток, а не внешнее единство подобосущных элементов, хотя бы и гармонически сочетаемых. В этой идее Хомяков, как и все его соратники, находит решение одной из важнейших социальных и богословских проблем – свободы личности в обществе. «Человек находит в Церкви не чуждое что-либо себе, – рассуждает Хомяков. – Он находит в ней самого себя, но себя не в бессилии своего духовного одиночества, а в силе своего духовного, искреннего соединения со своими братьями, со своим Спасителем. Он находит в ней себя в своем совершенстве, или, точнее, находит в ней то, что есть совершенного в нем самом. Но каким же образом, скажут нам, могло бы единение христиан дать каждому то, чего не имеет никто в отдельности? Песчинка действительно не получает нового бытия от груды, в которую забросил ее случай, – таков человек в протестантстве. Кирпич, уложенный в стене, нисколько не изменяется и не улучшается от места, назначенного ему наугольником каменщика: таков человек в романизме. Но всякая частица вещества, усвоенная живым телом, делается неотъемлемой частью его организма и сама получает от него новый смысл и новую жизнь: таков человек в Церкви, в теле Христовом, органическое основание которого есть любовь. Очевидно, люди Запада не могут понять ее, ни участвовать в ней, не отрекшись от раскола, который есть ее отрицание; ибо латинянин думает о таком единстве Церкви, при котором не остается следов свободы христианина, а протестант держится такой свободы, при которой совершенно исчезает единство Церкви» (109).

Но каков, задается Хомяков вопросом, основной принцип, по которому можно было бы судить о том, что данная христианская община есть Церковь? И отвечает: «Этот принцип есть начало взаимной любви в Иисусе Христе, приносящее с собою свои плоды: освящение и познание Божественных тайн, иначе – веру. Пока начало существует и признается всеми, существует и видимая Церковь, даже при общем невежестве о внешних вещах <…> Но когда самое начало отвергается, тогда что было видимою Церковью, перестает существовать в этом смысле» (44). «Таково правило Церкви видимой. Она существует постольку, поскольку подчиняется Церкви невидимой и, так сказать, соглашается служить ее проявлением. С другой стороны, невидимая Церковь, по самой природе своей, очевидно, не может признать за свое проявление такое общество, которое не хотело бы подчиниться самому принципу христианского общения» (191).