Византия в эпоху иконоборчества

Императору принадлежало три важнейших функции: репрезентативная, экзекутивная и административно-законодательная. Как Богом поставленный самодержец, император должен был представлять Римскую империю в качестве материально-чувственного образа, демонстрировать своим величием ее мощь и единственность. Репрезентативность — показатель того, что обожествляется не конкретный император, а императорская власть как политический и сакральный институт. Культ императора внушал уверенность в величии и вечности Римской империи, поэтому церемониал посещения императором различных мест и аудиенции у него имел четко отработанный и величественный характер.

Как носитель высшей экзекутивной власти, царь обладал неограниченным правом судить своих подданных, наказывать их, ссылать, казнить, конфисковать имущество, смещать с государственных должностей. И это право никогда и никем не подвергалось никакому сомнению. Император в сознании византийцев — верховный судья и законодатель. Более того, царь — сам воплощенный закон и, конечно же, выше его, поскольку только благодаря императору закон и возникает[651].

Каждый чиновник являлся слугой императора, и все они были связаны с царем личной клятвой или присягой, которую приносили ему при восшествии на престол[652]. В случае плохого исполнения поручений императора чиновник нес тяжелое наказание, поскольку, как считалось, он бросал тень на имя царя, делегировавшего ему свои полномочия.

С формально-правовой точки зрения власть императора не была и не могла быть никем и ничем ограничена. Тем не менее он не был и всевластным деспотом. Его ограничивали нравственное сознание византийского общества и самого василевса, а также этические принципы, вытекающие из христианского вероучения. И, как неоднократно замечали исследователи, реальные возможности царя были не столь велики, как может показаться на первый взгляд.

Обратим внимание на главные обстоятельства, довольно существенно стеснявшие полновластие Римского царя. Самоподчинение императором себя Церкви, закону Божьему, приводило к тому, что никакой, самый могущественный царь был не в силах перешагнуть через невидимые границы, за которыми его власть прекращалась. Если согласие между царской властью и Церковью давало трещину, можно было с уверенностью говорить, что час такого царя уже близок — ромейский народ всегда находил замену человеку, не соответствующему высокому идеалу Римского императора.

Претендент, не венчанный Константинопольским патриархом на царство, никогда не считался императором — это также абсолютная аксиома для византийского сознания. В свою очередь признание патриархом нового самодержца происходило далеко не автоматически, и хотя случаев прямого отказа со стороны столичного архиерея к описываемому нами времени история еще не знала, но гипотетически такая опасность существовала, и кандидат на царство должен был с ней считаться. Не случайно со временем вошло в практику, что накануне своего венчания на царство император передавал патриарху письменное исповедание веры как залог своего православия.