Византия в эпоху иконоборчества

Встречи бабушки и внучек не укрылись от отцовского взора, и как-то за ужином император поинтересовался у дочерей, чем они занимаются у Феоктисты и как проводят время. Наученные Феоктистой, девочки отвечали, что играют, а бабушка дарит им подарки. Но тут проговорилась совсем еще маленькая Пульхерия, наивно желавшая похвастаться перед отцом. Не чувствуя опасности, она напрямую сказала, что у бабушки в сундуке много «лялек», к которым она дает им прикладываться. Возмущенный государь приказал явиться Феоктисте, но та, женщина смелая и пользовавшаяся по своему авторитету у императора «правом свободной речи» — специальная преференция для самых близких членов семьи императора, — без обиняков призналась в своих взглядах. Гнев царя понемногу улегся, и он в виде наказания лишь запретил дочерям часто являться у бабушки.

Вскоре на тайном почитании святых икон попалась и святая императрица. Однажды один из шутов царя случайно застал царицу в ее покоях с иконой в руках, которую та прижимала к губам и груди. По неразвитости ума он не сумел понять, какие предметы так трепетно лобызает императрица, а та, схитрив, ответила в том же духе на вопрос шута, что и ее мать: «ляльки».

Шут вернулся к обеденному столу царя, и тот поинтересовался: «Чем занимается императрица?» «Целует ляльки», — ответил придворный дурачок. Но Феофила уже нельзя было обмануть. Он тут же вскочил из-за стола и направился в покои супруги, где осы́пал ее бранными словами. Однако святая Феодора твердо стояла на том, что шут увидел в зеркале изображения служанок, с которыми играла императрица, а остальное ему просто померещилось. Кое-как гнев василевса удалось остудить, но с тех пор его подозрения в отношении жены усилились[642].

Вскоре настал смертный час императора Феофила. Собрав всех сановников и войско во дворце в Магнавре, он, тревожась за судьбу жены и детей, с помощью слуг поднялся с ложа и слабым голосом произнес: «В такой беде и болезни другой, наверное, оплакал бы цвет юности и воспел великое счастье, из-за которых зависть, издавна меня чернившая, ныне остановила на мне свой взор и лишает жизни. Но я наперед думаю о вдовстве жены, злосчастии и сиротстве сына, об утрате, что понесут мои помощники, возросшие в добрых нравах и служении, совет и синклит, и я плачу и рыдаю, что покидаю вас, кротких и смиренных, перехожу в жизнь, которой не ведаю и не знаю, что встречу в ней вместо славы. Не забудьте речи моей, коей уже никогда не услышите, хотя, случалось, и бывала она сурова ради пользы и чести. После моей кончины блюдите благорасположение к супруге и сыну, памятуя, что, каков каждый будет к своему ближнему, такое и сам встретит в грядущем». Царская речь растрогала и смирила всех присутствующих, и стоны вырывались из груди суровых и мужественных воинов[643].