Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Не Мансуров, а «люди его толка» говорят, что Флоренский берется и занимается делами, не подобающими священнику. И электричество, и математика, и искусство, и многое другое.
Мансуров молится как простолюдин, прикладывается ко всем иконам перед службой, здороваясь с ними, как с близкими дорогими существами, ходит по богомольям, глубоко и светло религиозен, в общении с людьми очень прост, спокоен и совершенно терпим и ненавязчив. Никаких попыток и никакого желания иметь на кого бы то ни было влияние, но само собою люди подпадают под обаяние его тишины и внутренней силы (какого-то стройного светлого ритма). Ни он, ни его жена никогда ни на кого и ни на что не жалуются.
Софья Владимировна Олсуфьева[513] сказала (в подвале во время разбора картофельных дюн), что во всем, что касается учености, — Флоренский авторитетнее, чем кто-либо, может быть, и всей России, но, что касается вопросов веры, то она скорее обратится к какому-нибудь тихому простому монаху, чем к нему.
О Мансурове говорят, что он «нелюдим». Я удивилась этому, потому что у меня о нем совсем другое впечатление. Мне пришлось молотить и веять пшеницу и рожь с ним, с его отцом Павлом Борисовичем, с Михаилом Владимировичем и Натальей Дмитриевной Шик и с мужем и женой Олсуфьевыми.
Так чудесно было живое, льющееся золото зерен, колосьев! Мне хотелось прыгнуть в золотую гору зерен или в золотые горы соломы и зарыться в них с головой, и кувыркаться, и кувыркаться, и вообще как-то потрогать все это.
И изо всех, кто там был, один Мансуров был со мной как заговорщик и всегда сочувствовал, тихонько улыбался и искрился золотыми искорками своих темных коричневых глаз. У него поразительно кроткое лицо, как-то некстати сказать — красивое, потому что оно более чем красивое — замечательное, прекрасное. Одет он всегда небрежно, от случайности и крайней бедности одежды, но руки его изысканно изящны и тонки, и в чем бы и как бы он ни был одет, — он никогда не теряет особенного изящества, такого тонкого и дорогого, какого не может устроить ни один портной и все, что можно купить. И какая простота, какая спокойная свободная прелесть в нем, в его обращении, в слове, в молчании.
Вечером
Минут через 20 пойду в церковь. Только что кончился обычный вечерний приступ лихорадки с «мировою скорбью» (не знаю, куда деваться от гнетущего отчаяния, тяжести, но я не очень пугаюсь, так как заметила, что все это приходит и уходит с лихорадкой).
Как я рада, что иду в церковь! Будто в катакомбы иду, и нет ничего на свете, что казалось бы дороже этого. Когда ходишь в церковь, часто очень жалко и трудно пропускать богослужения, будто теряешь звенья, «выключаешься» из круга.
Таинство освящения воды.
Опоздала немного, но с первого же момента влилась в ритм богослужения. Причащали младенца Михаила Флоренского[514], сестру его Олечку и золотоголовое чужое дитя. Руки мои, голову и сердце омыла родниковая живая вода.
Изумительной красоты и глубины пророчества Исайи и псалмы Давида об Иордане.
Младенца Михаила принесла в церковь тихая, простая дама с чистыми, ясными глазами и улыбкой матери — жена и мать детей Флоренского. Я узнала ее просто так. А потом к ней подошла Олечка Флоренская[515], которую я раньше видела с Огневой. Это-то и подтвердило мою догадку, что эта дама — Анна Михайловна Флоренская.
Лисик, мой родной, спасибо тебе за письма и за все. Главным образом за то, что ты есть на свете. Скажи маме, что с санаторием вряд ли что выйдет и в конце этой недели я появлюсь под Сергиевским небом.
Дай Бог, нам не ввергнуться снова в геенну огненную. Добрую волю к этому у себя и надежду на помощь с высоты высот ощущаю…
Милый друг, родная моя сестричка Оэлла, я очень о тебе соскучилась, и о маме тоже. Скажи ей, что сердце обливается кровью, когда думаю о том, как не умею согреть ее жизнь. Может быть, потому что сама я с некоторых пор живу в полярной стране. По приезде придется устроить санаторный режим в Быковском санатории, обливание, молочную диету, раннюю обедню, обет молчания. По временам я изнемогаю от московского обихода, но в общем выношу его без окончательного психоза. Блажен, кто живет в снежных пустынях Радонежских, в Москве слишком много лязгу и скрипа мертвых колес цивилизации и тишина духовных зачатий спугнута суматохой, звонками, мельканиями, пустыми любопытствами.
513
Софья Владимировна Олсуфьева (урожд. Глебова; 1884–1943) — жена Ю.А. Олсуфьева, художник и реставратор, внучка князя Н.П. Трубецкого, двоюродная сестра М.Ф. Мансуровой, сопровождала мужа во всех скитаниях и помогала ему в работе; была арестована в Дмитрове в 1941 г. и через два года умерла в лагере в Свияжске.
514
Флоренский Михаил Павлович (1921–1961) — младший сын П.А. Флоренского, специалист в области бурения скважин. Погиб в экспедиции на Камчатке, переезжая через реку Озерную.
515
Флоренская Ольга Павловна (1919–1995) — третья дочь П.А. Флоренского, жена Сергея Зосимовича Трубачева, сына о. Зосимы Трубачева.