Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Как голодные кидались мы на умственную и культурную пищу, слушали все без разбора, все было интересно, интересно было видеть людей, слышать разговоры не о еде, а об отвлеченных, интересных предметах. Это было действительно пробуждение от тяжелого, кошмарного сна. Электричество, тепло, удобная, мягкая мебель, умные разговоры и люди — молодые и старые, худые и изможденные, одетые безобразно в старые, самодельные одежды и валенки, но все жаждущие духовной пищи, улыбающиеся, внутренне приподнятые. Я запомнила некоторые темы докладов, которые там слушали: «Что такое метафизика» (не помню, кто был докладчиком), «Теория кислот и оснований» (докладчик В. Я. Курбатов).

С не меньшим восторгом и энтузиазмом мы взялись за уборку лаборатории. Кроме того, что мы убирали на столах, на полу, на полках, мы разбирали и протирали посуду, приборы и реактивы в шкафах, приводили в порядок лабораторную библиотеку, оборудовали свои рабочие места. Мацюлевич работал в лаборантской, небольшой комнате, примыкавшей к залу. У Данилова и Ивицкого было у каждого по целому проходу, т. е. по два рабочих стола в одном проходе, то же было и у Егоровой. Целый проход был предоставлен Алексею Евграфовичу и его студенческому товарищу Василию Максимовичу Семенову[331], который читал лекции в Химико-фармацевтическом институте, недавно открытом в Петрограде, но места для работы там не имел. Мы с Фридой имели каждая по одному столу друг против друга в одном проходе. Все наши проходы, так же как и проход Ивицкого, были обращены окнами в парк Кадетского корпуса. Работа по уборке и устройству заняла у нас все же много времени, так что работать научно мы начали уже после Нового года, когда мы с Алексеем Евграфовичем вернулись из Усадищ, куда ездили на каникулы.

Отправляясь в деревню на Рождество, я взяла командировку, пошла в отдел народного образования к Кристи за получением разрешения на выезд. На этот раз почему-то меня заставили в канцелярии не только расписаться в получении документа, но и оставить оттиски моих больших пальцев: угол бумаги намазали какой-то бурой замазкой и велели оттиснуть на ней оба пальца. Не помню, что я такое везла, помню только, что кроме набитого до отказа рюкзака я везла еще большой портплед, тот самый, который завяз в дверях вагона в первую мою поездку в Чолово. Казалось бы, что ехать с билетом удобнее и спокойнее, на самом деле это было не так. На этот раз поезд состоял из одних теплушек. Когда стали пускать на платформу, толпа народа с тяжелой поклажей кинулась к вагонам, в дверях которых образовалась давка. Когда я с громадным трудом втиснулась с злополучным портпледом в дверь вагона, я видела, что один ремень соскочил и портплед полуоткрылся, я видела, что из него под колеса вагона вывалился старый валенок, взятый для подшивки, и мелькнула какая-то книжка, позади напирали, и я не могла ничего поделать.