Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

«Победители» деликатно намекают царю, что с оприч­ниной, пожалуй, пора кончать. В головах других, более ре­алистичных, бродит план противопоставить Ивану Грозно­му Кирова (т. е., конечно, князя Владимира Старицкого, двоюродного брата царя). До заговора дело не доходит, но Ивану достаточно было и разговоров. Следующий удар наносится по этой группе. «Когда эти слои втянулись в кон­фликт, — замечает Скрынников, — стал неизбежным пе­реход от ограниченных репрессий к массовому террору»28.

Разумеется. У террора ведь своя логика. Один за дру­гим гибнут руководители Земской Думы, последние лиде­ры боярства. За ними приходит черед высшей бюрокра­тии. Сначала распят, а потом разрублен на куски один из влиятельнейших противников Правительства компромис­са, московский министр иностранных дел, великий дьяк Висковатый, приложивший в свое время руку к падению Адашева. Государственного казначея Фуникова заживо сварили в кипятке. Затем приходит очередь лидеров пра­вославной иерархии. Затем и самого князя Старицкого.

И каждый из этих людей, и каждая из этих групп вовле­кали за собою в водоворот террора все более и более ши­рокие круги родственников, сочувствующих, знакомых и даже незнакомых, с которыми опричники просто своди­ли счеты, наконец, слуг и домочадцев. Когда сложил голо­ву на плахе старший боярин Земской Думы Челяднин-Фе- доров, слуг его рассекли на части саблями, а домочадцев согнали в сарай и взорвали. В Синодике появилась запись: «В Бежецком Верху отделано... 65 человек да 12 человек, скончавшихся ручным усечением»29.

Все. Дальше я пощажу читателей и себя, ибо пишу я в конце концов, не мартиролог опричнины. Упомяну лишь, что точно так же, как в 1930-е, словно и не замечали вожди опричнины, как все ближе и ближе подбираются роковые круги террора к ним самим, и Алексей Басманов, этот сред­невековый Ежов, кажется уже опасным либералом любим­цу Грозного (и Сталина), откровенному разбойнику Мапю- те Скуратову, собственноручно задушившему митрополита Филиппа. И князь Афанасий Вяземский, организовавший расправы над Горбатым и Оболенским, сам уже на подо­зрении, когда арестован в ходе разгрома Новгорода его ставленник, яростный сторонник опричнины архиепископ Пимен. «В обстановке массового террора, всеобщего стра­ха и доносов аппарат насилия, созданный в опричнине, — с ужасом повествует Скрынников, — приобрел совершенно непомерное влияние на политическую структуру руковод­ства. В конце концов адская машина террора ускользнула из-под контроля ее творцов. Последними жертвами оприч­нины оказались все те, кто стоял у ее колыбели»30.

Потрясающее свидетельство Скрынникова важно имен­но тем, что он сам принадлежит, как мы помним, к «аграр­ной школе» советской историографии и постольку заин­тересован не в преувеличении злодейств опричнины, а на­против, в их умалении. (Кстати, именно на него ссылался В.В. Кожинов, утверждая, что правление Грозного стоило России намного меньше жертв, чем Англии «восточно-де­спотическое» царствование Елизаветы.) В этом смысле Скрынников, скорее, свидетель защиты Грозного. И тем не менее, как мог убедиться читатель, сходство со сталин­ским террором, вытекающее из нарисованной им карти­ны, устрашающе неотразимо.