Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Уже полтора столетия спустя, когда вводил в России свою опричнину Петр, никакой надобности расчленять страну территориально не было. Инструментом политиче­ского контроля над ординарной администрацией служи­ла у Петра опричная гвардия. Еще меньше нужды разде­лять страну было у Ленина, поставившего над советами опричную партию. И тем более у Сталина, когда он воз­двиг двойную иерархию политического контроля, поста­вив опричную секретную полицию над партией. Москва Сталина, можно сказать, объединила в себе Александ­ровскую слободу царя Ивана и гвардейские казармы им­ператора Петра.

Говорю я все это вовсе не затем, чтобы преуменьшить историческую значимость деяний царя Ивана. Ибо перво­начальную модель самодержавной государственности, способную обеспечить тотальную мобилизацию ресурсов России для перманентной войны, изобрел именно он. А ведь в этой мобилизации и состоял, собственно, смысл опричнины — одинаково и в XVI, и в XVIII, и в XX веке. Нужно было быть человеком поистине недюжинного ума, чтоб понять в середине XVI века, что нельзя вовлечь госу­дарство в перманентную завоевательную войну без прин­ципиального разделения функций между политической и административной властями. Да не отнимет историк у Грозного этой заслуги перед евразийской Россией. Если Монтескье изобрел разделение властей, Грозный изобрел разделение функций между властями. Так же, как разде­ление властей означало политический прогресс, разделе­ние функций означало тупик самодержавия.

Уже в наше время не бог весть какой мыслитель Жан Тириар, нацистский геополитик и кумир современных московских крайних правых, совершенно точно сформу­лировал смысл опричнины. Говорил он, конечно, лишь о советском ее инобытии (как все геополитики, Тириар пренебрегал историей), но его формула имела самое пря­мое отношение и к опричнине Грозного. Вот эта формула: «Не война, а мир изнуряет СССР. В сущности Советский Союз и создан и подготовлен лишь для того, чтобы вое­вать. Учитывая крайнюю слабость его сельского хозяйст­ва... он не может существовать в условиях мира»31. Так можно ли допустить, что блестящие интеллектуалы-исто­рики не поняли того, что ясно было даже третьестепенно­му бельгийскому нацисту?