Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Однако у Сталина было все же много других забот, кро­ме партизанских набегов на русскую историю. И потом, по­сле энтузиазма, с которым подведомственные ему истори­ки оправдали и «борьбу с изменой», и крепостничество, и террор, не было уже у него ни малейшего сомнения, что справятся они и с главным его заданием: с милитарист­ской апологией опричнины. Что ж, историки оправдали доверие вождя.

Одним из первых осознавших этот патриотический долг оказался крупнейший исследователь опричнины (на рабо­тах которого Платонов и построил свою злополучную ги­потезу) П.А. Садиков. В каноническую платоновскую ин­терпретацию он внес совсем новую — милитаристскую — ноту. По его мнению, «врезавшись клином в толщу мос­ковской территории, государев удел должен был по мыс­ли Грозного, не только явиться средством для решитель­ной борьбы с феодальными князьями и боярством путем перетасовки их земельных владений, но и организующим ядром в создании возможностей для борьбы против вра­гов на внешнем фронте»38.

Таким образом, опричнина перерастала провинциаль­ные внутриполитические задачи, на анализе которых де­сятилетиями концентрировались русские историки. Теперь она связывалась непосредственно с функцией «борьбы на внешнем фронте». У нее обнаружилась совсем новая, раньше как-то остававшаяся в тени роль — мобилизацион­ная. Недаром Виппер так комментирует это открытие Сади- кова: «Если с легкой руки ворчунов княжеской и боярской оппозиции историки XIX века любили говорить о беспоря­дочном ограблении Иваном Грозным и его опричниками всего Замосковного края, то историк нашего времени про­тивопоставляет этим голословным утверждениям докумен­тально обоснованные факты, которые показывают конст­руктивную работу, совершавшуюся в пределах опричной территории»39.

И конструктивность этой работы Виппер видит уже не в схватке с «княжатами», как Платонов, и не в «классовой борьбе», как Покровский (классовая борьба полностью подменена у него борьбой с изменой), а в том, что Гроз­ный начал превращение страны в «военную монархию». Поэтому и опричнина была для него прежде всего «мерой военно-организационного характера»40.

И как бы ни было нам противно соглашаться с новыми апологетами Грозного, деваться тут некуда. Они правы. Опричнина действительно была орудием, школой и лабо­раторией тотальной милитаризации страны. И что бы ни думали о происхождении русской государственности за­падные и отечественные «деспотисты», Грозный и впрямь был родоначальником этой мобилизационной политичес­кой системы, известной в истории под именем самодержа­вия. Единственное, в чем не согласен я с Виппером, Сади­ковым или Полосиным (и, добавим в скобках, Тириаром), это в оценке прославляемой ими системы. То, что кажется им триумфом России, представляется мне ее историчес­ким несчастьем. Как бы то ни было, однако, едва примем мы их точку зрения, совсем другой смысл обретает сама концепция Ливонской войны, во имя которой предприни­малась самодержавная трансформация страны.