Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Надо быть уж очень ленивым и нелюбопытным, чтоб не спросить, что же на самом деле описывали Сказкин и Но­сов. Экономические результаты «Ивановой опричнины» в XVI веке или сталинской коллективизации в веке XX. Разве не состоял действительный смысл коллективизации в том самом «изменении значения крестьянского хозяйст­ва», о котором говорил Сказкин? В том самом превраще­нии приусадебного участка, оставленного крестьянину, в его «натуральную заработную плату», о котором гово­рил Ленин? В том самом превращении труда крестьянина в даровую рабочую силу для обработки «барской запаш­ки» новых помещиков? Разве экономический смысл обе­их опричнин состоял не в разгроме и ограблении «лутчих людей» русской деревни (в сталинские времена это назы­валось раскулачиванием), о котором говорит Носов?

Совпадение, согласитесь, поразительное. И ни сном ни духом не повинны в нем Носов или Сказкин. Виновата ис­тория. Виновата новая опричнина, результат которой за­кономерно повторил результат опричнины старой: сель­ское хозяйство страны было разрушено. Если так, то о ка­ком «экономическом прогрессе» может идти речь? Опричнина предстает перед нами — одинаково и в XVI и в XX веке как чудовищное воплощение средневековой реакции — в экономическом смысле ничуть не менее, чем в политическом. И в этом действительный ответ на пара­докс Покровского. Ответ самой истории.

НОВАЯ ОПРИЧНИНА

В 1930-е так называемая школа Покровского рухнула. Формально обвинили ее в вульгарном экономизме. И сажа­ли ведь за это. Обвинительные статьи формулировались, конечно, иначе, но сроки-то давались именно за «вульгар­ный экономизм»! Действительная причина была, разумеет­ся, в другом. Слишком уж назойливо эксплуатировали по­следователи Покровского призрак революции, находя его, как мы видели, даже в опричнине. Между тем в 1930-е со­зревало в России новое самодержавие. И оно жаждало ста­билизации. Свою революцию оно уже совершило и новых ему отнюдь не было нужно. Соответственно потребовалась историография, которая соединяла бы его со старым, по­рушенным в 1917-м самодержавием, а не отделяла от него. Для этого готово оно было идти на жертвы, готово было да­же предпочесть старых профессоров новым революционе­рам. Происходило непредвиденное и невероятное. Р.Ю. Виппер, например, который впервые опубликовал свою книгу об Иване Грозном в 1922 году, когда марксиз­мом от него и не пахло, мог 20 лет спустя с гордостью напи­сать в предисловии ко второму ее изданию: «Я радуюсь то­му, что основные положения моей первой работы остались непоколебленными и, как мне кажется, получили, благода­ря исследованиям высокоавторитетных ученых двух по­следних десятилетий, новое подтверждение»26. Виппер тор­жествовал по праву: марксисты пришли к нему, а не он к марксистам. И опять, как Кавелин в 1840-е и Платонов в 1920-е, выдвигал он стандартный и неотразимый аргу­мент — «исследования двух последних десятилетий».