Письма с Первой мировой (1914–1917)

М[лодава], 22-го декабря 1915 г.

Моя милая Шурочка. Я тебе вчера не писал, но ты поймешь, что это было невозможно. Я вчера с утра объезжал целый большой район. Проделал верхом 55 верст! Это не шутка! В одном селе нашел эпидемию скарлатины, больше ничего. Возвращался в темноте. Как-то лошадь оступилась и стала прихрамывать. Тогда пришлось шагом доплестись до ближайшего местечка В., в 4-х верстах от нас, где я остановился в лазарете одной из наших дивизий, пока мой фельдшер не доехал домой и не прислал мне бричку, на которой я, наконец, полуживой от усталости, доехал в 11 – м часу. Было не до писем! Сегодня еще ноют все косточки, но я уже опять в порядке. Лошадь за ночь отдохнула в лазарете. Ее привели, и она, к счастью, оказалась совсем здоровой.

Вот мои вчерашние приключения. Писем от тебя за эти два дня не было, но зато я получил от матери от 10-го/XII. <…> В[илли] уехал в Москву, прибавилась новая забота… <…> Как ни трудно матери писать, но всё же она не может удержаться от того, чтобы не писать мне лично. Почти каждый раз она извиняется за допущенные, несомненно, ошибки («1000 ошибок!», как она пишет) и просит поэтому сразу же уничтожать ее письма, чего я, конечно, ни за что не сделаю. <…>

Воет ветер, идет дождь, слякоть и грязь невыразимые. Неужели таково будет и Рождество? Без снега, без мороза? Впрочем, мне всё равно. Ведь Рождество этого года я не стану считать каким-либо праздником и постараюсь поскорей пройти мимо него. Вне своей семьи и своего дома не может быть никакого рождественского праздника. Может быть шумно, людно, даже как будто весело, даже елка… но не Рождество!