Я предупреждал о войне Сталина. Записки военного разведчика

Я долго ожидал подтверждения своего звания. Несмотря на то что меня лично знали хорошо еще до войны бывший начальник Разведывательного управления Генштаба начальник ГУК Советской армии и начальник управления по репатриации советских граждан на родину генерал Голиков, подтверждения моего звания долго не было. Не было и моего послужного списка — с ним произошла примечательная история. В 1939 году, после окончания Академии Генштаба, на меня, как и на всех выпускников, было составлено три послужных списка. Достоверно знаю, что, когда я уехал на фронт, все мои послужные списки находились в Москве. А вот теперь, в 1945 году, их не оказалось ни одного. Мне предложено было составить свой послужной список «со слов». Это уже был не документ, а «филькина грамота». Вскоре после составления послужного списка меня вызвали на первый допрос.

В назначенное время я явился в домик за чертой лагеря. Меня любезно принял подполковник в форме контрразведки, предложил сесть. Я сел на стул и молча жду, морально готовясь остро реагировать на всякие обвинения в измене Родине. Но ничего подобного не произошло. Подполковник любезно предложил мне рассказать как можно подробнее об обстоятельствах своего пленения. Я рассказал ему о тяжелых боях в окружении в Подвысоком, о прорыве и выходе из окружения, партизанщине, о березовской трагедии, о нелегальной работе в селе Вязовок и провале, о перенесенных следствиях и тюрьмах, о том, как из тюрьмы в г. Белая Церковь попал во Владимиро-Волынский лагерь. Он все с большим усердием и трудолюбием записывал. Получился очень объемистый протокол, страниц на тридцать. «Да, — говорит подполковник, взвесив на руке свое литературное произведение, — целая книга! В сложный переплет вы попали, но хорошо, что остались живы. Поздравляю! — и пожал мне руку. — А теперь подпишите каждый листок». Я прочитал и подписался.

«Вы свободны, желаю вам скорейшего возвращения домой», — сказал подполковник. «Спасибо», — ответил я и вышел.

Не прошло и недели, как меня сразу же после обеда вызвали и под конвоем автоматчика повели снова на допрос. На сей раз уже в другом направлении и в другой домик. По пути мне встретился мой командир роты. Я спросил его, почему меня водят под конвоем? «Вы не смущайтесь, — сказал он, — это у нас такой порядок». Привел меня конвоир к домику. Стучит — никого нет! «Я не знаю, товарищ подполковник, что с вами делать. Майора Хмельницкого нет». — «А я тоже не знаю, зачем вы меня сюда привели. Ведь я арестованный и должен вам подчиняться». — «Да! Но я не могу вас оставить!» И опять стал стучаться в дом. «Не бойтесь, старшина, я никуда не убегу, идите стучите!» В это время подошло к домику много людей из других рот. Наконец вышел из домика заспанный майор Хмельницкий. Я подошел к нему, представился: «Подполковник Новобранец! Я хочу знать, на каком основании вы привели меня под конвоем на допрос. С какого времени я стал преступником? На основании какого суда?» — «Тише, тише, не шумите! Вы что, против советских законов выступаете?!» — «Это не закон, а беззаконие! Я не лишен ни гражданства, ни военного звания, а вы меня конвоируете, как преступника! Кто вам дал такое право?» Я был в ярости и готов был дать ему по физиономии. Ко мне приближался народ, и я уверен, что достаточно было мне крикнуть о помощи, как от этого майора и мокрого места не осталось бы. Он быстро оценил обстановку, схватил меня за руку и потащил в кабинет. Зашли в кабинет, он сует мне стакан воды. «Успокойтесь, — говорит. — Я ведь ничего оскорбительного вам не сделал. Это не я, а какой-то дурак нарядил вам автоматчика. Когда успокоитесь, можете идти домой. Я лично ничего к вам не имею. И вообще у нас нет на вас никаких данных. Вы знаете Смирнова, Никифорова?» — «Да, знаю», — вспомнил я этих кляузников и их письма. «Что мне о них сказать, — думал я, — рассказать об их деятельности в лагере по сбору компрометирующих материалов на честных людей?» Но поймут ли меня? Ведь и здесь таким же путем добываются обвинительные данные. Решил ничего не говорить. Сказать только, что у меня на них нет никаких данных, интересующих госбезопасность. «Ну хорошо, можете идти домой», — сказал майор. Я вышел из кабинета. На этом мой допрос закончился.