Я предупреждал о войне Сталина. Записки военного разведчика

Повернулся и ушел. И ни разу после этого не ходил отмечаться.

Когда я получил паспорт, я стал ходить наниматься на работу. В первую очередь искал работу военного характера. Пошел в МГУ на военную кафедру. Спрашиваю: «Нет ли места для преподавателя тактики? Я окончил Академию Фрунзе и Академию Генштаба», — и показываю диплом. «О, конечно, нам очень нужен такой преподаватель, приходите завтра». Я с радостью лечу домой. На следующий день прихожу, спрашиваю: «Ну, как мои дела?» — «Плохо! Извините, пожалуйста! На вакантное место уже нашли преподавателя». Меня это так поразило, будто меня ударили обухом по голове! «Как, — спрашиваю, — за одну ночь нашли преподавателя?» — «Да, у нашего декана был свой кандидат. Так что, пожалуйста, заберите обратно ваши заявление и анкету». Просматриваю анкету и вижу: графа «был в плену» подчеркнута жирным красным карандашом. Все стало ясно. Сбывается то, о чем нам говорили еще в лагере приезжающие к нам родственники.

На второй день иду в Киевский райвоенкомат и прошу устроить меня на работу. Беру направление на должность военрука в одну из школ. Приезжаю, показываю направление. «Хорошо, заполните анкету», — говорят. Заполнил. Опять в графе «Был ли в плену или на оккупированной территории?» пишу: «Был в плену». Подаю на просмотр анкету. «Были в плену? Нет, вы нам не подходите!»

И так я ездил по Москве три месяца (ноябрь, декабрь, январь 1946 года) и нигде не мог устроиться на работу из-за графы в анкете «Был ли в плену?». Я, конечно, мог скрыть это «преступление», но в силу своего характера, так как я не считал себя виновным за плен, считал пребывание в плену не позором, а несчастьем, я никогда этого не скрывал и очень за это страдал. На работу в Москве нанимались многие мои друзья по несчастью, и поступили только те, кто скрыл факт пребывания в плену. Так, подполковник Демин Иван Фролович, капитан Семенов, старший лейтенант Степанов и другие, скрыв факт пребывания в плену, быстро нашли работу. А с капитаном Никифоровым произошло что-то необычное и загадочное. Приехал он из Норвегии в Москву и, минуя всякие лагеря и госпроверки, сразу же устроился на работу преподавателем на военную кафедру Института кинематографии (ВГИК). Вскоре он там же оказался на должности секретаря партийного комитета института. На фронте и в плену он ничем себя не проявил, но активное сотрудничество с представителями бериевского ведомства в составлении пасквилей на советских людей в Норвегии сыграло свою роль. Ведомство Берии заботилось о своих кадрах. А я переживал одно тяжелое бедствие за другим. Из-за моей длительной безработицы у меня в семье сложилось очень тяжелое материальное положение. До моего приезда моя семья была окружена вниманием правительства и местных властей. За меня, «погибшего», жена получала пенсию, сама работала и получала еще четыре продуктовые карточки. В тех условиях, когда весь народ испытывал большие послевоенные трудности, моя семья была обеспечена хорошо. Но с моим приездом картина резко изменилась. Пенсия отпала, свою продуктовую карточку я использовал и стал в семье нахлебником. Одного заработка жены (200 руб.) на жизнь не хватало. Буханка черного хлеба в то время стоила на Дорогомиловском рынке 100 руб. Можете себе представить мои переживания, когда я видел голодающих жену и детей! И я ничем не мог им помочь! Попробовал я устроиться заместителем заведующего Дорогомиловского дровяного склада около Киевского вокзала. Но и там, прочтя анкету, отказали. Я уже был доведен до бешенства и крикнул заведующему: «Ты что, считаешь, что я могу устроить диверсию и сжечь дровяной склад?!» — «Да нет, — отвечает он, — я ничего не имею против тебя, но есть такая установка!» В общем, мы жили тогда не законами, а «установками». Достаточно было позвонить кому-либо сверху по телефону и дать «установку», и дело решалось. Без звонка сверху ничего нельзя было добиться.