Я предупреждал о войне Сталина. Записки военного разведчика

Значит, нужно составлять послужной список со слов. Есть указание закончить госпроверку к зиме».

Е[роисшедшие изменения к лучшему в лагере не были актами милосердия Сталина. Это была наша победа. Мы ее вырвали сами своей сплоченностью и активной борьбой за свою правду. В этой борьбе нам помог собственный народ. Кроме того, оказало свое влияние и международное общественное мнение. В зарубежной печати Норвегии, Англии, США появились статьи об уничтожении русских военнопленных, репатриированных на Родину. Под давлением всех этих фактов Сталин и его клика решили изменить режим в лагере, закончить госпроверку и распустить нас по домам. Но эти изменения касались только лагеря. А дома, вне лагеря, положение осталось прежним, мы считались преступниками. Об этом мы узнали еще в лагере, но не верили в это и удостоверились в этом на практике уже после лагеря.

После этого собрания мы разошлись уже в приподнятом настроении. Мы возвратились снова к жизни, на сей раз — к политически-правовой, а она оказалась не менее важной, чем физическая. Жизнь в лагере пошла по-другому. Нам разрешили переписку с родными. Беседы у следователей оканчивались быстро и без всяких эксцессов. Вскоре мы начали получать письма из дома. В уцелевших семьях тоже не все было благополучно. Родные сообщали о гибели на войне отцов, братьев, сестер, о разрушенных селах, городах, о трудностях послевоенной жизни. Отцы, матери радовались, что их сын остался жив, но жаль, не всегда сообщали приятные новости. В иных письмах было и много неприятного.

И вот здесь случилось нечто неожиданное, что можно расценить как предательский удар в спину, нанесенный нам Сталиным, партийным и государственным руководством, бериевским ведомством. Забегая вперед, расскажу об этом подробнее. В то время, когда мы проходили госпроверку, соответственно, проводилась и политическая обработка населения; давались указания, как относиться к бывшим военнопленным. Разъяснялось, что бывшие военнопленные достойны всяческого осуждения за сдачу в плен и не могут быть приняты в семьи. Члены партии из родных вызывались в партийные органы, где их предупреждали, что за восстановление родственных связей с военнопленными они рискуют расстаться с партийным билетом. При подобных беседах происходили трагические сцены. Расскажу об одном случае, о котором мне стало известно позднее, после «госпроверки». Жена моего друга майора Водолазкина, коммунистка, была вызвана в городской комитет партии. И там ей разъяснили, что если она примет своего мужа в семью, то лишится партийного билета. «Выбирай, — сказали ей, — или муж, или партийный билет!» — «Я буду счастлива, — сказала она, — если мой муж возвратится домой. Он отец моих двух дочерей, и мы с радостью его примем. А партийный билет я вам тоже не отдам, он мне дорог», — ответила она своему грозному партийному начальству и выбежала из кабинета. Товарища Водолазкина я хорошо знал. Он насмерть дрался с фашистами в бою. Тяжелораненым был захвачен в плен. В плену он продолжал бороться с фашизмом, участвовал в диверсиях и в организации побегов. Он был первым из числа тридцати человек, которые вышли из строя на расстрел за отказ от работы. И вот этого человека местные руководители хотели лишить семьи, жены, детей.