И солнце взойдет (СИ)

Слов больше не было. Вместо этого Роше шагнул вперед и молча, без не нужного никому лишнего сочувствия заключил в самые крепкие объятия, которые Рене когда-либо помнила. Прямо здесь, на сонной лестничной площадке, где за ними наверняка следили соседи. Пакет полетел на кафельный пол, но о нем тут же забыли. К черту! К черту воспоминания прошлого, когда в опасности настоящее. Ну а в следующий миг Рене уткнулась носом в домашний халат, что пах знакомым с детства сандаловым гелем после бритья, целых три секунды боролась сама с собой, но не выдержала и впервые за все это время позволила себе разреветься. Она цеплялась пальцами за скользкие и прохладные лацканы, пока сухие старческие руки, точно в далеком детстве, пытались успокоить и убаюкать.

— Все пройдет, малышка. Все. И это тоже, — шептал Роше. — Что бы ни случилось, время и расстояние лучшая терапия из всех возможных.

Но Рене лишь затрясла головой. Нет, только не в этом случае, когда с каждым днем она будто проваливалась все ниже. Прошли всего сутки, а тело с душой уже будто стали чуть тоньше, немного прозрачнее и опустели на две столовые ложки. Собственное решение вычерпывало из неё все наполнение, но иного пути Рене не видела. Они с Энтони зашли в бесконечные тупики, что в точности повторяли узор его черной татуировки — ни вперед, ни назад, только вечное хождение меж толстых стен. Господи, неужели это с ней теперь до конца? И накатившую вслед за осознанием безысходность, видимо, почувствовал даже Роше, ибо на мгновение остановились медленно гладившие спину руки, а затем с силой сжались вокруг.

— Пойдем, круассаны уже, наверное, остыли, — прошептал он. И Рене в отчаянии ухватилась за примитивный повод хоть на пару минут не думать о том, что сама натворила.

На маленькой кухне было, по обыкновению, сумрачно. Даже в самый солнечный день сюда почти не проникал яркий свет, ну а в дождливое утро здесь и вовсе стоял немного дымный полумрак. Только две старые настенные лампы с плафонами в виде цветов тюльпана ровно горели чуть желтоватым огнем, пока боролись с пытавшимся все сожрать туманом. Рене помнила их с самого детства. Как тщательно оттирала горничная уличную копоть с шершавых матовых лепестков, как треснул один из светильников, и дедушка неумело залил его клеем, как трещали старые вытянутые лампы. Сейчас их, конечно, заменили светодиоды, но раньше… Забавно, что, несмотря на весь труд уборщицы, от маленьких бра всегда чуть тянуло горячей пылью. Это так раздражало маму. Каждый раз та хотела сменить их на что-то другое, более современное, но Роше и отчего-то встававшая на его сторону Рене отчаянно сопротивлялись любым изменениям. Этот дом должен был остаться именно таким — с темными обоями прошлого века, тяжелой мебелью, пылью, парочкой короедов под паркетной доской и глядящими друг другу в окна соседями. Мама этого не понимала, а отец… На этой мысли Рене со всей силы зажмурилась. Три месяца прошло, а она никак не привыкнет. Давно приняла очевидный факт, но в голове все равно продолжала считать их родителями, потому что прямо сейчас оставаться одной показалось как-то совсем страшно.

— Я не вернусь в Монреаль, — спокойно проговорила Рене и потянулась за жестяной банкой с кофе, но наткнулась на костлявые пальцы.

Взгляд немедленно зацепился за тонкую кожу, скользнул по сетке морщинок и торчавшим суставам. Кажется, с последней встречи в больнице руки дедушки стали немного суше и будто бледнее, а пятна на них наоборот пожелтели. Рене подняла голову и заметила, что некогда темные волосы почти полностью поседели, а глаза запали чудовищно глубоко. И это мгновенно свернуло внутри ком беспокойства, отчего она нахмурилась и открыла было для вопросов рот, но тут же резко его захлопнула, поджав губы. Разумеется, первым порывом было отправить Максимильена Роше на обследование, однако затем Рене чуть отстранилась, а потом вовсе отвела взгляд. Наверняка за дедушкой следила целая свора лучших врачей, и в таком случае ее волнение покажется всем неуместным, пожалуй, даже излишним. Навязчивым. В последние годы они общались слишком редко, чтобы подобные тревоги не сочли наигранными. И от этих едких мыслей Рене вдруг ощутила себя удивительно ненужной. Она натянула на пальцы черные рукава джемпера и внезапно пожалела, что вообще решила приехать.

— Это не твой цвет, — неожиданно проговорил дедушка. И фраза отдалась в голове отголоском другого воспоминания вперемешку с давно позабытой песенкой.

— Черный — символ скорби. А мне есть что оплакивать, — откликнулась Рене, а затем выставила на стол две маленькие чашки. — Мои отношения, мечты… родителей.

Она резко повернулась, чем застала врасплох вздрогнувшего Роше, и потому увидела, как болезненно смежились тяжелые веки. Дедушка стоял так буквально мгновение, прежде чем резко ссутулились костлявые плечи, а руки вцепились в искусственный камень столешницы.

— Когда ты собирался сказать мне? Ладно они! — высоким и неестественным голосом проговорила Рене, но потом резко оборвала себя и усмехнулась. — Я ничего от них не жду уже давно. Но ты… ТЫ!

— Кто тебе сказал? — зло спросил Роше.

— Я… — начала было Рене, но ее прервали. Неожиданно громыхнув жестяной банкой с кофе, Максимильен прошипел:

— Не говори, что поняла сама. Не ври. Ты бы не смогла… не посмела заподозрить. Не нашла бы в себе ни одного повода! Ты же мое солнце, мой цветок, мой…

— Тони, — проронила Рене одно-единственное имя, и на кухне воцарилась тишина. Тяжелая. Грузная. Липкая, как жирный налет. От нее так яростно захотелось отмыться, что Рене взглянула на руки, но те были удивительно чисты. Тогда, превозмогая подкатывавшую тошноту, она медленно договорила: — Я не знаю, как он выведал это. Да мне и не интересно. Все, что меня волнует, почему молчал ты.