Обретение надежды

— Спасибо, — вяло ответил Виктор. Густо-красный, словно свежая разделанная туша, арбуз вызывал у него отвращение, он с трудом сдерживал тошноту. — Не хочу.

— Сам ты дурень, — не унимался Жихарев. — Конечно, ты старый, тебе помирать не страшно, а вот нам…

— Слушай, что ты говоришь… — Липень обсосал корку и вытер полотенцем руки. — Ты смешной человек, Жихарев. А пустэ кейлэ[14], как у нас говорят. Разве помирает старый? Нет. Помирает не старый, а спелый. Вот кавун — поспел и помер. Так и Вашкевич… — Морщинистое лицо его с толстым носом в синих прожилках и густыми, как соломенные стрехи, сивыми бровями стало задумчивым. — Слушай сюда, Жихарев: чтоб ты знал — старому хочется жить не меньше, чем молодому, а может, еще больше. Молодой про ето не думает, он зеленый, а старый… И вообще, можно подумать, что за смертью становятся в очередь, как за билетом на поезд. Кто последний, я за вами…

— Переверните пластинку! — Виктор захлопнул книгу и с ненавистью посмотрел на спорщиков. — Помолчите, черт вас побери, или поговорите о чем-нибудь другом.

— О чем? — глухо сказал Жихарев. — О работе, о получке, о бабах?.. Об этом говоришь, пока живешь, пока тебя сюда не законопатят. Тут быстро охоту отбивает.

— А ты приемник свой включи, музыку послушай, сразу оптимизма прибавится. — Агеев посмотрел в окно, за которым ярко светило солнце. — Не надо заводиться, друг. Знаешь, в чем разница между оптимистом и пессимистом? Пессимист скулит: ой, как плохо, хуже быть не может! Оптимист смеется: ерунда, бывает и хуже.

«Сентенция в духе Липеня, — тоскливо подумал он. — Ничего не поделаешь, этот тип и впрямь начинает действовать мне на нервы. Может, зря я отказался от отдельной палаты…»

— Пошел ты со своим оптимизмом… — Жихарев отвернулся к стене и натянул на голову простыню. — Посмотрим, что ты запоешь через недельку-другую.

— Послушайте, а ето идея! — подхватился Липень. — Вот именно «пошел ты…». — Он достал из тумбочки деревянную коробку с домино и потряс костяшками. — Может, пойдем в беседку и зарежем пару-тройку морских козлов? Играете? Глупый вопрос, правда! А вы, Витя? Жихарев, не идешь? Ну, что ж, вольному воля. Как говорится, сообразим на троих. — Он подмигнул Агееву и выразительно щелкнул себя по морщинистой шее. — А может, во дворе зацепим четвертого? Постойте, я возьму с собой етот кавун, и мы его под шумок уговорим, чтоб я так жил и вы тоже.

Они накинули пиджаки и пошли во двор. Липень косолапил впереди на кривых ногах, бережно обнимая арбуз с воткнутым в красную мякоть ножом, и разглагольствовал:

— Много он понимает в жизни, етот байстрюк. Жизня, мои дорогие, я вам скажу, все равно как морская вода. Вы когда-нибудь пробовали морскую воду? Соленая гадость. Можешь пить, хоть пузо распережи, все равно не напьешься. Он мне говорит: ты старый… А я еще так пить хочу, аж в горле сохнет. Подумаешь, шестьдесят девять лет, тоже мне старость. Мой папаша в такие годы сделал соседке сына, и вы бы только поглядели, люди добрые, какой ето получился ребенок! Он был столяр-краснодеревщик, мой папаша, и понимал толк в хорошей работе. Мамаша его, бедного, за ето чуть с костями не сожрала. Как мине, кричала она, так ты настругал целую плойму обезьян, а как етой потаскухе Двойре, так не ребенок, а чистое золото! — Липень поудобнее подхватил арбуз. — И что вы себе думаете он ей на ето ответил? Циля, сказал он, там был другой матерьял. Если ты, между нами говоря, старая трухлявая осина, так там было настоящее красное дерево. Из такого матерьяла грех делать табуретки, Циля…