Обретение надежды

Он оглядывался, но это не было любопытством человека, попавшего в незнакомую обстановку. На какое-то время — на какое? — застроенный и обнесенный забором кусок земли должен был заменить ему весь остальной мир. Где-то здесь я буду лежать, — в этом корпусе? В том? Хорошо бы во-он в том, в ОПЗ, как его называл Сухоруков, больше шансов выкарабкаться. На той дорожке, у самого забора, я буду гулять, не станут ведь они меня целые дни держать взаперти. На лавочке за кустами хорошо посидеть с книгой, нужно будет сказать Светлане, чтоб привезла «Семью Тибо», надолго хватит.

Дмитрий не понимал, что с ним происходит. Он ехал сюда умирать, а приехал — лечиться. Этот переворот произошел в нем в те короткие мгновения, пока он сверху осматривал институт. Нет, конечно же, дело было не и добротности и ухоженности институтских корпусов и территории; случилось что-то другое, что-то непонятное и неуловимое, как солнечный луч. Он не мог себе этого объяснить, он просто чувствовал, как на смену гнетущей тоске и ужасу последних дней в нем пускает корешки надежда. Пускает корешки и прорастает, медленно, как трава сквозь еще залубеневшую после зимних морозов землю, зеленая трава, которая взламывает асфальт и бетон взлетных полос. «Иди, и там, на краю отчаяния, обретешь надежду». Неужели я уже дошел до самого края?..

Было время завтрака и утренних процедур; аллеи лежали пустынные; лишь изредка по ним пробегала фигурка в белом халате. У левого крыла центрального корпуса, у входа в поликлинику, курила группа мужчин в плащах и пиджаках. Дмитрий направился к ним.

По дороге его обогнал стрекочущий мотороллер с кузовком; мотороллер был доверху загружен огромными тюками белья; вел его пожилой мужчина в замасленной фуражке с синим милицейским околышем и лаковым козырьком; он сидел в седле, неестественно выпрямившись, — поддерживал верхний тюк затылком. Дмитрий вспомнил длинноухих ишачков, нагруженных такими же огромными тюками, как этот мотороллер, их пронзительный рев, от которого закладывало уши, пеструю, знойную бестолочь бакинских базаров, медовый аромат дынь, горечь дыма над мангалами, терпкий, вяжущий вкус сухого вина, и в который раз подивился странной особенности памяти самым неожиданным образом воскрешать прошлое: почему вдруг вспомнился Баку, где он пробыл всего неделю в командировке?

Мужчины говорили о том, что нынче хорошо уродили яблоки, особенно антоновка, а вот грибы неважно — негрибной год; о копке картофеля, — хоть бы с недельку простояла такая благодать, как раз управились бы с уборкой. Дмитрий постоял, послушал: обычные разговоры, обычные заботы. Зашел в вестибюль, протянул в окошечко направление. Молоденькая курносая сестричка переспросила: «Агеев?» — «Агеев». «Погуляйте, пожалуйста, я вас приглашу».