Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

На этот порыв, на это горячее заявление Раскольников ничего не ответил прямо. Он знал, по себе знал, что Дуня его признания не выдержит, что этаким не выдержать». «И он, — добавляет от себя Достоевский, — подумал о Соне».

Раскольников понимал, что Дуня, как и он, никого поддержать не может, но сама нуждается в тв(ердой опоре. Ничего не отвечая на ее слова, он вдруг заговорил о Разу- михине: — «Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно любить... прощай Дуня».

«Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась.

Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты мне... такие завещания делаешь?

Все равно... Прощай...

Он отворотился и пошел от нее к окну. Она постояла, посмотрела на него беспокойно и вышла в тревоге».

Раскольников действительно делал завещание и как бы с рук на руки Дуню передавал Разумихину, а Соне самого себя. «Он вдруг взял фуражку и вышел. Он бродил без цели. Солнце заходило». Им овладела холодная, мертвящая таска, «от нее веяло чем-то постоянным, вечным». «Его окликнули. Он оглянулся: к нему бросился Лебезятников. — Вообразите, я был у вас, ищу вас. Вообразите, она испол­нила свое намерение и детей увела! Мы с Софьей Семенов­ной насилу их отыскали. Сама бьет в сковороду, детей заставляет плясать. Дети плачут. Останавливается на пере­крестках у лавочек. За ними глупый народ бежит. Пой­демте!».

*

Жизнь опять и опять призывала к себе Раскольникова и снова втягивала его в круговорот событий, показывая что только в общении с людьми может он избавиться от «мертвящей тоски», от «вечности на аршине пространства». Скандал с уличением Лужина в клевете, разыгравшийся на поминках по Мармеладову, превратился теперь в трагедию, в предсмертную битву, обезумевшей от горя и справед­ливого гнева, Катерины Ивановны с немилосердным, непо­стижимо беспощадным Богом. Эта трагедия неминуемо дол­жна была разыграться на глазах у Раскольникова, чтобы понял он и постиг сердцем, хотя бы на минуту, насколько сам-то он, с его злостным бунтом, с темным восстанием на Небо, далек от очистительного огня, испепелившего пра­ведно непокорную Творцу Катерину Ивановну. Ее мучени­ческое существование вершилось не в гробной каморке, но в проходной комнате на виду у людей. И пусть вершилось оно в ничем неприкрытой жестокой нищете среди попреков, столкновений и ссор, ведь именно в них, по видимости ничтожных и серых, назревала спасительная трагедия. Не­рушимая основа жизни в завете: никогда не уединяться, ни­когда не отходить от своих ближних, которых Бог послал и встречи с которыми неизменно порождаются нашими соб­ственными душевными и духовными недрами. Не всё же злоба и брань — нет, нет да и мелькнет во мраке неугаси­мая искра, затеплится любовь друг к другу во Христе и проявится жертвенность Сони, кротость смиренной Лиза- веты и, прошедшая через великие испытания, материнская любовь неукротимой Катерины Ивановны. Человеку надле­жит жить и умирать на глазах у его ближних и недаром гласит, преисполненная любовью к ближним, русская пого­ворка: «На людях и смерть красна». Пишущий эти строки сам неоднократно видел на поле брани всепримиряющее сияние на лицах солдат и офицеров, умиравших в кругу бое­вых товарищей. Но осуществимо ли в действительности уе­динение? Достоевский всем своим творчеством отвечает: «Нет/». Человеком в уединении неотступно обладает бес. И к великому подвижнику церкви, живущему в пустыне, вры­ваются злые силы, и его одиночество призрачно и он нахо­дится в постоянном общении с духами тьмы и света.