![Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/5/2/7/5/1/svet-v-nochi-o-prestuplenii-i-nakazanii-opyt-medlennogo-chteniya-download.jpg)
Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]
- Автор: Мейер Георгий Андреевич
- Год: 1967
- Язык: русский
- Жанр: Культурология
Электронная книга - «Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]». Краткое содержание книги:
https://otr-online.ru/programmy/prav-da/solo-nikolay-aleksandrov-32171.html
и мистику его собственной судьбы.
*
Раскольников давно уже не слушал болтовни Лебезят- никова о лечении каким-то парижским профессором сумасшествия логическими рассуждениями. «Поровнявшись со своим домом, он кивнул головой Лебезятникову и повернул в подворотню. Лебезятников очнулся, огляделся и побежал дальше» (подчеркнуто мною — Г. М.). Совсем как Репе- тилов новейших времен, неустанный распространитель вреднейших пустяков. Только и тут имеется упорно проводимое Достоевским снижение: не блестящий гвардии офицер Герман, а бывший студент, одетый в (рваную ветошь, не старая графиня, а старая мещанка-ростовщица и, наконец, не Репетилов со своими лакеями и каретой, а Лебезятников — маленький конторщик, напичканный ядовитым не им изобретенным вздором, передвигающийся, за неимением караеты, «на своих на двоих». Менялись обличия, но та же, всё та же атмосфера назревающей катастрофы сгущалась всё больше и больше. И Лебезятников с полным основанием мог бы повторить слова Репетилова:
У нас есть общество, и тайные собранья, По четвергам. Секретнейший союз.
Однако Раскольникову дела не было ни до бугорков, ни до мудреного парижского профессора, ни до отечественного болтуна Лебезятникова, ни до секретнейших союзов.
«Он вошел в свою каморку и стал посреди ее». «Для него он воротился сюда?»
Я уже неоднократно говорил, что в «Преступлении и наказании» каждое слово на весу и все там одинаково важно, значительно. Вот тут, на только что заданный себе Раскольниковым вопрос отвечает сама жизнь, ее непрерывное бездонное течение, нами отражаемое и нас отражающее. Часто Достоевский как'бы говорит читателю: «посмотри вокруг себя, приглядись и ты почувствуешь вдруг, что все окружающее неразрывно связано с тобою и в точности соответствует тому, что в тебе происходит. Везде, вверху, внизу бездонность, глубина и чем обыденнее серая по внешности картина, тем вернее она отражает твое душевное и духовное состояние; она-то в данное мгновение и есть доподлинный и реальный ты».
Раскольников расколот грехом, но нерушимая основа его натуры силится осколки подобрать, чтобы заново восстановить его душевную храмину. Натура, помимо рассудка, привела теперь Раскольникова к тому месту, на котором назревала в нем его злая теория и где окончательно завладел его разумом дух глухой и немой. Свидание с Соней не помогло идейному убийце и он снова погрузился в мерзость своего душевного запустения, темного, безотрадного, невыносимого одиночества. «Он оглядел эти желтоватые, обшарканные обои, эту пыль, свою кушетку... Со двора доносился какой-то резкий беспрерывный стук: что-то где-то как будто вколачивали, гвоздь какой-нибудь... Он подошел к окну, поднялся на цыпочки и долго, с видом чрезвычайного внимания ,высматривал во дворе. Но двор был пуст и не было видно стучавших. Налево, во флигеле, виднелись кое-где отворенные окна; на подоконниках стояли горшечки с жиденькою геранью. За окнами вывешено белье... Все это он знал наизусть. Он отвернулся и сел на диван. Никогда, никогда еще не чувствовал он себя так ужасно одиноким».
О серая неподвижность нескончаемых вечных будней давно, давно знакомых серых дворов/ Зачем же с напряженным вниманием высматривал Раскольников то, что уже знал наизусть? Он был отрезан, отъединен грехом от собственной духовной глубины и видел за окном своей гробной каморки лишь снимок своей же омертвелости. Этот буднично серый вид за окном был воплощением его «мертвящей тоски», символ ее затвердевшей дурной бесконечности. То была совсем особая тоска, от нее, — говорит Достоевский «веяло чем-то постоянным, вечным, предчувствовались безысходные годы этой холодной мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на «аршине пространства». Можно ли вернее определить душевное состояние идейного убийцы, уже почувствовавшего чудовищную нелепость совершенного им злодеяния. Ведь такая вечность, пожалуй, страшнее закоптелой деревенской бани с пауками по углами, ожидающей нас за гробом, по словам Свидригайлова! Куда же бежать от таких предчувствий?