Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«Беспокойный бред охватывал ее более и более. Порой она вздрагивала, обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту, но тотчас же сознание сменялось бредом. Она хрип­ло и трудно дышала; что-то как будто клокотало в горле... Га? — вздрогнула она, вдруг опамятовавшись и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню. — Соня, Соня/ — проговорила она кротко и ласково, как бы удивив­шись, что видит ее перед собой. — Соня, милая, и ты здесь?

Ее опять приподняли.

— Довольно/.. Пора/ Прощай, горемыка/ Уездили клячу/ Надорвала-а-сь/ — вскрикнула она отчаянно и ненавистно, и грохнулась головой на подушку.

Она вновь забылась, но это последнее забытье продол­жалось недолго. Бледно-желтое, иссохшее лицо ее закину­лось навзничь назад, рот раскрылся, ноги судорожно протя­нулись. Она глубоко-глубоко вздохнула и умерла».

И вот уже не по воле Катерины Ивановны, этот рот, раскрывшийся навстречу смерти, эти судорожно протянув­шиеся ноги и этот последний вздох осудили Творца.

Подле отходящей в вечность Катерины Ивановны сто­ял сам Достоевский, и он не мог бы еще точнее и страшнее выразить свой, говоря словами Тютчева, «души отчаянный протест». В минуты сомнения и неверия, Достоевский винил природу, ее бездушные законы, не пощадившие даже лучше­го и чистейшего из людей — Христа. В «Бесах» устами мя­тущегося и мятежного Кириллова выразил Достоевский свое собственное отчаяние: «Был на земле один день, и в сере­дине земли стояли три креста. Один на кресте до того веро­вал, что сказал другому: «будешь со мною в раю». Кончил­ся день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскре­сения. Не оправдалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем что на ней, без этого человека — одно су­масшествие. Не было ни прежде, ни после Его такого же, и никогда, даже до чуда. В том-то и чудо, что не было и не бу­дет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Ста­ло быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?»

Но какое отрадное, ослепительное сияющее противоре­чие живет в этих страшных словах.' Ведь если произошло та­кое Чудо, а оно воистину произошло, и если это Чудо в том и состоит, что больше никогда такого же не повторится, то как же святы благословенные законы природы его в себя вместившие/ Не они поступили беспощадно с Чудом ими воплощенным, но само это Чудо, добровольно, ради нас, подчинившись им до конца, «свершив последнее условье, закон последний бытия», пройдя через умирание, отменило смерть, как для Себя, так и для всех находящих в себе силы последовать за Ним и подражать Ему. Но живая жизнь раз­вивается вне логики, и есть не только злой бунт ненасытных завистников и ненавистников, например, тайных и явных де­ятелей атеистических революций, но есть еще и праведный бунт, возникающий в душе человека не от безбожия или ненависти к Богу, а напротив того от любви к Нему и от из­бытка веры в Него. Таков бунт Катерины Ивановны, таковы ее и многострадального Иова упреки, обращенные к Отцу Небесному, — они чисты и праведны. А Раскольников при­зван быть свидетелем смерти Катерины Ивановны и притом именно в Сониной комнате, чтобы увидеть, наконец, весь ужас своего отпадения от правды и уразуметь, что нет у не­го никаких прав и оснований, в его злой борьбе с Божеством ссылаться, как делал он в разговоре с Соней, на горькую участь чистой сердцем страдалицы.