Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

В «Преступлении и наказании» нет ни веселых, ни пе­чальных бытовых сцен, и если там сходятся люди друг другу незнакомые, то это никогда не бывает по воле слепого слу­чая. Нет, жизнь, по Достоевскому не только зряча, но еще и дальновидна, в ее подспудных глубинах, в человеческих ду­шах зарождаются и назревают явления и обстоятельства за­долго до того как надлежит им сбыться.

У смертного одра Катерины Ивановны сошлись люди изнутри с нею связанные и это включительно до сердоболь­ного чиновника и даже городового, разогнавшего толпу праздных зевак. Этот блюститель порядка, конечно, сам то­го не ведая, содействовал отбору существ, метафизически, по самым различным и сложным причинам связанных с уми­рающей.

Мармеладов в последнюю минуту перед своей смертью увидел в нелепом и позорном костюме уличной проститут­ки свою дочь, свою Соню, пришедшую проститься с отцом. «Она стояла в углу и в тени» и показалась Мармеладову ви­дением, обличающим его. Заметила ли Катерина Ивановна, умирая, чиновника с орденом на шее, мы не знаем, но так или иначе, а был он живым символом ее затаенной несбыв­шейся грезы. Ведь именно таким, в вицмундире и с орденом, по-детски мечтала Катерина Ивановна увидеть Мармеладо- ва. А он, порабощенный пороком, губил и себя и собственную горячо любимую семью. Чувствуется некий злой юмор жиз­ни в появлении высокопоставленного чиновника в убогой комнате уличной проститутки, да еще при таких трагических обстоятельствах среди нищенского разношерстного сброда. Чалма, вицмундир, колпак покойного Семена Захарыча, бли­стательный орден и, в довершение нелепицы, обломок стра­усового пера, украшавшего когда-то Лёнину прабабушку. Есть в этой смеси нечто водевильное, опереточное: жестокое издевательство ничем не брезгующей жизни. Это она глу­хая, неумолимая, ошарашила хромого и кривого Капернау- мова, раз и навсегда испугала своим уродством его жену и детей с застывшими от горького удивления лицами. Семья Капернаумовых это наглядный, обращенный к Небу упрек, это оправдание детски беспомощного бунта, неравного спора Катерины Ивановны с Богом. Оттого и стали Капернаумовы свидетелями смерти безутешной страдалицы.

Ни в чем не повинные дети затравленного жизнью, от горя потерявшего разум существа и тут же злостный бунтарь, идейный убийца! Но не с преступной теорией Раскольни­кова, а с его натурой, в глубине своей благородной, сродни­лись праведные требования, предъявленные Богу Катериной Ивановной.