«Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950

875

Тень Васи. Здесь он мечтал обо мне, здесь он тосковал, волновался, отсюда летели в Москву телеграммы, горения нежные. Тень нашей любви. – Речь идет о письмах и телеграммах от июня–июля 1911 г., когда В. И. Качалов писал А. Г. Коонен много и пламенно. Например: «Видишь, моя дорогая, как я одинок – небо, море, скалы и я – больше никого. Целую тебя солеными губами крепко и горячо. Весь твой Василий» (Автограф. [Без даты] // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 7) – на обороте фото в купальном костюме у моря. Или: «Посматриваю на море. Как великолепно здесь, Алиса. Как здесь мы могли бы блаженствовать» (Автограф. [Без даты] // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 197). А вот несколько развернутых фрагментов писем В. И. Качалова лета 1911 г.: «Аличка моя, напугала ты меня, дай Бог тебе здоровья. До сих пор не могу прийти в себя. Сначала телеграммой, что ты „немного не здорова“, затем жутким письмом – с мистическими предчувствиями, страшными приготовлениями в далекую дорогу, и наконец маленьким, но показавшимся мне ужасным, недописанным письмецом, от которого у меня подкосились ноги и беспомощно затряслась голова. Я не мог найти себе места, пока вчера и сегодня не получил успокаивающих писем. Со вчерашним письмом я побежал вон из города и долго шел по дороге, не решаясь распечатать. И когда, наконец, решился и увидел первые два-три не страшных слова, я сделал то, чего не делал с самого детства: я снял шляпу и истово перекрестился. Затем стал хохотать, приплясывать и приговаривать: „ах, ты идиот, ах ты болван! Жива моя Алиса!“. Ведь я же ничего не понял в этом коротеньком недописанном письме, где каждое слово ударяло по душе и казалось чудовищным: „душа требует жить, жить, жить – тебя нет, тебя нет… Вася, почему, почему – больше не могу. Алиса“ (просто Алиса, не твоя Алиса). Ты страшно больна, ты умираешь. Ты умираешь. Я не мог плакать. Я просто сошел с ума и ничего не понимал. Был с людьми, обедал с ними, разговаривал и очень искусно притворялся самым обыкновенным нормальным человеком. Только не спал ночью, но лежал тихо с раскрытыми глазами. Даже не ворочался в постели. И передо мной лежала ты умирающая. Да, это было сумасшествие. Я даже сейчас волнуюсь, вспоминая. Еще один день, и я сбежал бы к тебе в Москву или меня свезли бы в больницу. Нет, не пиши мне таких писем больше. А впрочем, пиши, пиши, что хочешь и как хочешь. Теперь я буду все понимать. Не скрывай только никакой правды, умоляю еще раз. Почему я так испугался? Почему ты меня так заразила своими предчувствиями? Потому что я люблю тебя страшно, и маленький шорох в твоей душе отзывается во мне страшным шумом, каждый вздох твой отзывается во мне отчаянием, а улыбка твоя маленькая незаметная поднимает целое солнце радости и света в моей душе. Да, я люблю тебя. Раз навсегда» ([11 июня 1911 г.]. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 177); «У меня в душе посветлело после писем и телеграмм. <…> Не знаю, надолго ли, но посветлело. Все идет от тебя. Бог знает, что ты еще выкинешь. Неспокойно мне с тобой. А может быть, это и прекрасно. Сейчас я думаю, что это прекрасно, что в этом трепете – мое счастье, мое [приобщение] к жизни. Уж очень я заспался, затих. Только ты все-таки полегче. Не дергай, не тормоши уж очень, а то я с непривычки опять с ума сойду. Сколько вспоминается мне радостного, блаженного покоя с тобой. Одна наша звезда большая, вечерняя, на которую я смотрю каждый день – чего стоит! Видишь ли ты ее? Чувствуешь ли, что она – наша? Насколько она дороже и милее мне моря, прекрасного, но злого и чужого. Если бы ты была со мной и мы вместе с тобой бродили бы по скалам, – я бы влюбился в море. Все идет от тебя. А Париж! Какая прелесть. И какой ужас – потому что тебя там не было со мной. И он весь был пронизан тоской, потому что тебя нет рядом. Ах, Алиса, мы должны быть вместе с тобой в Париже. Нет, я не только покой люблю. Я люблю и бурлящую жизнь, шум, веселье, толпу, огни, крики, гудки, звонки – Париж весь звенит и куда-то мчится, спешит жить, не пропустит ни одного мига – чудесный город, но в нем я должен быть с тобой. И без тебя в нем мне было жутко, он не забирал меня. Но я понял сразу, что с тобой в Париже было бы блаженство. И здесь с тобой – было бы тоже. А сейчас – никак. Живу только тобой, воспоминаньями, тоской и надеждами» ([13 июня 1911 г.]. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 178); «Пиши подробнее, умоляю. Почему ты две ночи не спала и третью стараешься не спать? С кем кутишь? Милая моя, дорогая Аличка – я так люблю тебя и мне так страшно, что ты через меня выкинешь что-нибудь ужасное. Если любишь – то в самой любви должна найти сил для терпения. Ты так убийственно молода – в сравнении со мной, и это меня очень тревожит, потому что от этого мы многого друг в друге не понимаем. И все-таки верю, верю в твою любовь, а потом и в тебя. Верю, что любовь спасет тебя для меня. Кончаю писать. Сейчас напишу тебе официальную открытку, на которую ты официально ответишь. Настроение у меня скверное. Тоскую о тебе, злюсь на жену. Целую тебя крепко» (17 июня 1911 г. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 179).

См. также записи этого периода и комментарии к ним.

Сохранилось недатированное и, вероятно, неотправленное письмо А. Г. Коонен к Ю. К. Балтрушайтису, вложенное в одну из дневниковых тетрадей (хранящихся в ЦНБ СТД), где она подробно пишет о своих отношениях с В. И. Качаловым: «Был человек в моей жизни. Много лет, восемь лет мы были одной душой, одним существом. Я никогда не знала – где кончаюсь я и где начинается он, я никогда не была я – всегда мы, и ничего не было в моей жизни моего – все было наше. Вот была моя жизнь. Мы очень любили. Мы изменяли друг другу, больше я, – и когда рассказывали один другому об этих изменах, всегда сходились на том, что именно в самый момент измены еще с большей силой чувствовали свою любовь друг к другу. Так всегда бывало, как это ни странно.

Почему бывали измены – трудно сказать – у меня, вероятно, от молодости и некоторого пыла, у него – от распущенности, когда [выпьет. – зачеркнуто] пил больше, чем нужно. Эти наши маленькие и всегда невинные измены вносили в нашу жизнь много остроты и волнений, много шутки и шалостей. Мы были счастливы. Счастливы от правды. От веры друг в друга. Мы никогда один другому не лгали. Эта правда была нашим счастьем.

Нашим страданьем была ложь. Вся жизнь вокруг нас, вне нас двоих, – был ужасный, противный обман. Мы лгали бессовестно, до наглости, так как иначе нельзя было бы жить никому из нас троих. И эта вечная напряженность, постоянная необходимость изобретать средства для обмана, это стало моим кошмаром. Я стала уставать. Мне стало надоедать, я чувствовала странную раздраженность в душе. Она приехала в Киев. Мы жили в одной гостинице. Больше двух недель я жила буквально на раскаленных угольях. Утром она заходила за мной – мы шли вместе гулять, мы вместе обедали, мы почти не расставались. Все это в компании наших актеров, у которых было вполне определенное мнение о наших отношениях с Василием Ивановичем. Это была ужасная пытка. И чем больше она мне верила и успокаивалась, тем ужаснее, раздраженнее я себя чувствовала. <…>» (цит. по автографу, хранящемуся в ЦНБ СТД, поскольку наше прочтение нескольких слов не совпадает с предложенным при публикации письма в книге: Три тетрадки Алисы Коонен / Подгот. текста и примеч. В. П. Нечаева и А. С. Шулениной. М.: Навона, 2013. С. 143–144; публикаторы датируют письмо серединой августа 1912 г.).