Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Если суммировать требования парламентов, то можно сказать, что они возражали против всех новшеств, введенных абсолютизмом за последние 20–30 лет, и требовали возврата к порядкам XVI в.[694] Единственное, о чем они не упоминали, была полетта, ибо та ее форма, которая утвердилась в 1620 г., парламенты вполне устраивала.

Таков был финал нотаблей 1626–1627 гг. Понятно, что в изданной в связи с этим королевской декларации, за исключением снижения тальи на 3 млн. в течение 1627–1631 гг., нельзя найти ничего, кроме красивых слов и неопределенных обещаний.[695]

Следовательно, правительство не получило от нотаблей разрешения самых важных и наболевших вопросов. Представленные на ассамблее парламенты сорвали проект финансовой реформы и план оздоровления бюджета, ибо это потребовало бы от них денежных затрат. Они согласились лишь на то, на что требовалось пассивное одобрение, не более. Они предоставили правительству самому выпутываться из затруднений.

Правительству и стране нотабли не принесли никакой пользы. Присутствовавшие на ассамблее верхи привилегированных сословий продемонстрировали свою приверженность к узкокастовым привилегиям, которые явно довлели в их сознании над общегосударственными интересами. Все они, каждое по-своему, тянули страну назад. Прелаты не одобряли галликанства, т. е. национальной церкви, и тяготели к Риму. Родовитые дворяне с тупым упорством требовали себе во всем первого места, не понимая, что ход истории уже закрыл перед ними эту перспективу. Новое, чиновное, дворянство, самое богатое и самое влиятельное из всех привилегированных сословий, также вступило на путь реакции. Оно имело возможность дать иное направление финансовой политике правительства. Оно предпочло уклониться. В этом отношении поведение парламентов на нотаблях 1626 г. было своего рода поворотным пунктом в переходе от поддержки ими абсолютизма к оппозиции к нему.

Кроме того, собрание нотаблей оказалось делом затруднительным для самих сословий. Прелаты снова столкнулись с воинствующим галликанством парламентов, в силу чего ассамблея (в которой они, имея собственную организацию духовенства, вообще были мало заинтересованы) принесла им только неприятности и никакого положительного результата. Дворяне не играли на ассамблее никакой роли и ничего не могли добиться. Включить их в состав Совета предложил сам король (кстати, обещание это не было затем выполнено), чиновники этому препятствовали.

Для представителей парламентов ассамблея оказалась прямо-таки опасной. Именно от них зависело принятие самых ответственных и притом положительных (мы б» ы теперь сказали — конструктивных) решений. Они оказались к этому неспособны, ибо оберегание в первую очередь своих привилегий и материальных интересов диктовало им отказ от такого рода шагов. Это роняло их в глазах общественного мнения и усиливало трения с правительством, что в свою очередь грозило новыми посягательствами со стороны Королевского Совета на их привилегии и власть.