Искра войны [СИ litres]

Наурика вздернула бровь, как любила это делать, но смолчала. Она продолжала лежать и выжидать, не шелохнувшись. Наконец, Юлиан отошел от окна, за которым разворачивалась мрачная картина, присел рядом с королевой и словно впервые обратил на нее внимание.

– Мне кажется, ты сюда приходишь выпить, – заметила иронично она, – А не ко мне.

Юлиан промолчал, лишь ответно вскинул брови и хитро улыбнулся. Он продолжал смаковать кровь, и в глазах Наурики скрытое недовольство женщины, с которой играют, сменилось некоторым животным восторгом. В конце концов, мужчина отчасти утолил голод, вытер рот и обернулся.

Они оба молчали и обменивались ухмылками. Между ними не было ни любви, ни каких-либо клятв верности, так как оба они были любовниками, назначенными друг другу из политических соображений. Для Наурики ее любовник был возможностью получить мужскую ласку через эту лазейку с Вестником Гаара, несущим здоровье, чтобы не потерять лицо при дворе и не забеременеть, а для Юлиана королева стала приятным времяпрепровождением и утолением амбиций, ростки которых появились у него в душе. Но больше всех здесь выигрывал Илла Ралмантон; он держал под контролем столь опасное место, как фаворит королевы, и имел виды на то, чтобы его наследник крепко вошел во дворец, получив чин.

И все же между этими двумя завязалось некое подобие дружбы. Они были почти ровесниками и находили в объятьях друг друга и страсть, и тайну, и разговоры. Эти встречи в освещенной лишь одним сильфовским фонарем комнате были для них отдыхом для души и тела.

И вот Юлиан потянулся к лежащей в подушках женщине, поднял ее, как пушинку, и Наурика уже лежала у него на коленях. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, с древесными заколками между каштановых локонов, отливали шелком в рассеянном свете светильника. Юлиан находил свою прелесть в этой выглаженной магами, но зрелой красоте, в этих мудрых глазах Наурики, в которых переплетались опыт, ответственность и усталость.

Он неспешно потянул завязки платья, обшитого златом и серебром так, что оно походило на выходной наряд и стоило наверняка так же. Наурика лежала, и на ее лице блуждала томная улыбка. Ей нравилось, когда ее так медленно раздевали. Ей нравилось, когда ее раздевали и быстро. Она вообще поняла, что их с Юлианом желания часто совпадали, и знала, что продлит статус вестника на многие годы.

Наконец, плечи платья были спущены до живота, и северянин припал к почти обнаженной женщине, горячо целуя. И Наурика, растеряв всякое королевское величие, от такой страсти сама воспылала.

Чуть погодя они вдвоем лежали под пышным одеялом и слушали стук дождя.

– Как Бадба себя ведет? – прервав тишину, спросил Юлиан.

Наурика приоткрыла глаза, вынырнула из своих мыслей.

– Хорошо обучена, но балована. Правила этикета, которые вложили в ее милую головку, с трудом сдерживают капризность, – улыбнулась она. – Она то милое дитя, которое обещает стать примерной и достойной королевой, то маленький и злой демон.