Сибирская эпопея

Эта борьба с петербургской администрацией – источник всех битв Муравьёва, которому до самого конца пребывания на генерал-губернаторском посту приходилось делить свое время между новыми краями, постепенно присоединяемыми к России, и столичными салонами, где он должен был сражаться не менее решительно, добиваясь признания и поддержки своих действий. Лето он проводил на Амуре или на Дальнем Востоке, зиму – в Петербурге, а промежутки между этими периодами – в бесконечных переездах, преодолевая тысячи километров в санях: это было в интересах дела, но под конец подорвало его здоровье. К моменту отставки, согласно его помощнику Венюкову, он наездил по сибирским дорогам в общей сложности более 120 000 км верхом или в обычных повозках.113

Муравьёву и его союзникам виделся новый мир, поднимающийся на Востоке, тогда как старик Нессельроде и большинство членов правительства смотрели только на Запад, к которому они принадлежали всей душой. Царь пытался остудить пыл участников этого яростного противостояния двух кланов и найти компромиссные решения. Весной 1850 года Невельского оставили в звании, но тут же отправили обратно к устью Амура для изучения возможности ведения торговли с туземцами северного (левого) берега реки. Если представится возможность, туда будет направлена «Российско-Американская компания»: изящный способ закрепиться в спорном районе, не вовлекая в это напрямую Российскую империю. Дипломаты Нессельроде еще раз напомнили, что никоим образом нельзя нарушать возможные права китайцев в этом районе, а следует действовать «без шума и с должною осторожностью».

Но в Петербурге плохо знали горячий нрав капитана Невельского. Уже через шесть месяцев, осенью 1850 года, он рапортовал о поднятии русского флага в амурском устье. По его словам, времени ждать не осталось, так как местные гиляки подтвердили ему, что «ранней весной ежегодно в Татарский пролив приходят большие суда, останавливаются часто у берегов, и белые люди, спускающиеся оттуда, англичане и американцы, берут насильно у них рыбу и меха и делают различные бесчинства, за которые их никто не наказывает».114

Что касается китайцев, и речи быть не могло, чтобы оставить за ними защиту этого края от иностранных притязаний. При посещении гилякских селений ему всего лишь один раз повстречался маньчжурский представитель, с которым он обошелся по-свойски. Каким же образом? Вот что он рассказывает в своем дневнике: «Я подошел к старшему из маньчжуров, которого гиляки называли джангин, что значит богатый старик; этот маньчжур сидел с важностью на обрубке дерева и тем оказывал свое начальническое влияние на окружавшую его толпу маньчжуров и гиляков. Он важно и дерзко спросил меня, зачем и по какому праву я пришел сюда. В свою очередь и я спросил маньчжура, зачем и по какому праву он здесь находился. На это маньчжур с еще большей дерзостью отвечал, что никто из посторонних, кроме них, маньчжуров, не имеет права являться в эти места. Я возразил ему, что так как русские имеют полное и единственное право быть здесь, то я требую, чтобы он со своими товарищами маньчжурами немедленно оставил эти места. На это маньчжур, указывая на окружавшую его толпу, потребовал от меня, чтобы я удалился и что в противном случае он принудит меня сделать это силой <…>. В ответ на эту угрозу я выхватил из кармана двухствольный пистолет и, направив его на маньчжур, объявил, что если кто-либо осмелится пошевелиться, чтобы исполнить его дерзкое требование, то в одно мгновение его не будет на свете. Вооруженные матросы, по моему знаку, немедленно явились ко мне. Такой совершенно неожиданный для всех поступок так ошеломил всю эту толпу, что маньчжуры сейчас же отступили, а гиляки, отделившись от них, начали смеяться над их трусостью и, видимо, были довольны этим действием, давая понять, что будут на моей стороне».115