Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Marie вдруг смешалась:

— Слов мужа мне вполне достаточно, чтоб составить мнение… я доверяю ему. Сергей Григорьевич не мог участвовать ни в чем дурном!

«Боже мой, какие знакомые слова… Никита не мог участвовать ни в чем дурном… Сергей Муравьев-Апостол не мог…»

— Это было общество благородных, нравственных людей? — не удержалась я.

Мария Николаевна ответила, не заметив иронии:

— Конечно.

И словно спохватилась:

— Мы можем здесь быть разного мнения, но, пожалуйста, милая, добрая Вера Алексеевна, давайте не будем ссориться, раз наши мужья теперь в одинаковом положении! Пусть хотя бы их несчастье нас объединит…

Я смутилась.

— Я и не думаю ссориться… вы обе, несомненно, имеете больше прав гордиться своими мужьями, хотя бы потому, что в тайном обществе они стояли много выше. Но я далека от мысли считать моего мужа героем… он добрый, несчастный человек! И если кто-нибудь вздумает поздравлять меня с тем, что он оказался в это замешан, — увольте, я такой чести не приму.

Мне показалось, что княгиня Трубецкая одобрительно улыбнулась… Мария Николаевна как будто задумалась, оскорбиться или нет, но в конце концов взяла меня за руку и крепко ее сжала.

— Милая, добрая Вера Алексеевна! — повторила она, и ее слова донеслись до меня словно из тумана. — Простите, если я излишне увлеклась и дала себе волю. Я знаю свой дурной нрав, я способна сгоряча наговорить вещей, которые могут показаться экстравагантными. Я благодарю вас за откровенность! Это качество так редко в наше время… Давайте будем добрыми приятельницами. Ну, не сердитесь же на меня.

Я слушала и кивала…

Я внезапно поняла, как это страшно — что у меня ничего нет, что я, в сущности, нищая. Однажды утром Катишь, бледная, с безобразными кругами под глазами, принесла мне целую пачку записок.

— Cousine, голубушка, я больше не могу скрывать… Егор Францевич хочет, чтобы вы знали.

Я удивленно взглянула на нее и принялась читать. Катерина Захаровна, присев рядом, с напряженным вниманием следила за мной. Перед глазами замелькали цифры, какие-то непонятные слова… две тысячи, пять тысяч, за сбрую, за коляску, за сукно на сюртук, за секретер красного дерева… Наконец я нашла фразу, за которую уцепилась, как утопающий хватается за нависшую над водой ветку: «…принужден буду подать ко взысканию…»

— Сколько здесь всего? — спросила я.

— Семьдесят тысяч, — ответила Катишь и разрыдалась. — А вы не знали?

— Нет, я не знала… не в полной мере. Но догадывалась…

Все эти годы мы жили в долг, и я понимала, что Артамон тратил больше, чем получал. Но ведь так жили все офицерские семьи, особенно в Петербурге, и кредиторы не беспокоили нас… При тех требованиях, которые предъявлялись в столице, невозможно было существовать иначе. Не то что полковник, но и капитан гвардии постыдился бы выехать в экипаже об одну лошадь — приходилось держать, самое малое, четырех. Для меня к каждому сезону шилось по два, три новых платья и бралась ложа в театр на все премьеры. Почему же, почему кредиторы набросились на меня именно теперь, как хищники на больное животное?