Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

Пример осложнений при первом столкновении с эдипальной ситуацией

На первых порах работы с мисс А. я столкнулся с трудностями в понимании этой пациентки и вряд ли отдавал себе отчет в том, что они имеют какое-то отношение к ее эдипову комплексу. Постепенно выяснилось, что у нее отсутствует та «третья позиция», о которой речь шла выше. Она не могла представлять себе взаимоотношения между другими, и для нее было совершенно невыносимо чувствовать, что я сам с собой рассуждаю о ней.

Мисс А. попала на лечение после психотического срыва, случившегося с ней уже в зрелом возрасте. После этого она довольно скоро смогла вести внешне вполне нормальный образ жизни, однако на протяжении многих лет у нее на сеансах и по отношению ко мне сохранялось психотическое состояние.

Я узнал, что она не допускала понятия о половом сношении родителей, ибо оно могло означать для нее только катастрофу. Возможность моего общения с третьим объектом была для нее немыслима, а потому и третью позицию, о которой я веду здесь речь, она занять не могла.

Вследствие этого мне казалось невозможным выпутаться из бесконечного цикла колебаний во взаимоотношениях с ней и узнать, что же все-таки происходит. В первые годы ее психоаналитических сеансов я обнаружил, что для нее было совершенно непереносимо какое бы то ни было поползновение с моей стороны на сопоставление с тем, что любой другой человек назвал бы объективной реальностью. Нам суждено было двигаться только в одном и том же направлении и встречаться в одном и том же месте. И не должно было быть никаких отклонений в сторону. Чувства пространства можно было достичь, только лишь увеличивая расстояние между нами, — процесс, который она выносила с трудом, если только не сама его начинала. Я чувствовал, что более всего мне не хватало места в моей собственной голове: я не мог отойти в сторону и получить тем самым возможность взглянуть на все с некоторого расстояния. Если я пытался занять такую позицию, отстаивая описание своей пациентки с точки зрения психоанализа, она обычно впадала в неистовство, порой это было физическое буйство, а иногда истошный крик. Когда же ситуация стала чуть более сдерживаемой/контейнированной, пациентка смогла выразить ее в словах: «Прекратите эти траханые мысли!» («Stop that fucking thinking!») — кричала она. Я стал понимать, что она уловила мои попытки проконсультироваться с моим собственным аналитическим «я» и переживала их как своеобразную форму моего внутреннего соития. Она уподобляла его половому сношению родителей и воспринимала как угрозу ее существованию. Если я обращался к чему-либо в собственном сознании — позже, когда ситуация перешла на менее примитивный уровень, — пациентка переживала это так, будто я в своем сознании устранял опыт моего восприятия ее. Как я обнаружил, единственным способом найти место для мышления, результативным и неразрушительным, было предоставление моему опыту возможности развиваться во мне, ясная и четкая его формулировка для меня самого и параллельное изложение пациентке моего понимания ее точки зрения. Это действительно расширило спектр возможностей, а пациентка смогла начать размышлять. По-моему, это была модель, в которой половое сношение родителей могло иметь место, если бы знание об этом навязчиво не внедрялось в детскую психику. Если бы такое внедрение произошло, оно, по-видимому, ощущалось бы как полное уничтожение звена, связующего девочку-ребенка с матерью как на внешнем, так и на внутреннем уровне.