Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5
- Автор: Радов Константин М
- Серия: Жизнь и деяния графа Александра Читтанова #5
- Язык: русский
- Жанр: Альтернативная история
Электронная книга - «Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5». Краткое содержание книги:
— Эх, как сложно все стало! Ни единого камешка нельзя тронуть, не обваливши целую гору.
— Я тебе, Василий Яковлич, больше скажу. Чтоб нас не затянули, против нашего интереса, в новую европейскую войну, надо с Венским двором держать дистанцию. Значит, мир с османами должен быть прочным и чистосердечным…
— Ну, это ты, Александр Иваныч, невозможного хочешь!
— А почему нет? Мы с тобой такую им дали отстрастку, что до гробовой доски вспоминать будут! Кто против нас дрался под Фокшанами и на Яломице, вновь испытать сие навряд ли пожелает.
— Крымцы не дадут в мире жить. Непременно устроят какую-нибудь пакость. Даже не хан: кто попало может устроить. Мало ли у них горячих голов?!
— Тогда уже не наша вина будет. Ежели хан хочет мира, должен такие головы рубить. Не срубит — значит, предоставит нам это делать, создавши повод для урезки либо отнятия своей вольности.
— Туркам вину единоверцев не докажешь. Им вовсе не важно, кто виноват; важно, свой или чужой.
— Может, и так. Но раньше времени не стоит затевать драку. Нам ее выгоднее отложить. А с союзниками надо держаться настороже. Думаю представить Ее Императорскому Величеству соображения, как лучше соблюсти мир в Европе.
— Попробуй… Только станет ли слушать? Это раньше наши мнения нужны были, а теперь у государыни стал один советник. По военным делам Степка Апраксин с канцлерова голоса вещает, а иностранные он ведает самолично и в них подавно никого не пустит. Посольскую корреспонденцию даже от своих коллежских чинов в секрете держит. Если открывает, по служебной надобности, то каждому — отдельный кусочек. Всею картиной только сам владеет. С ним спорить, что слепому зрячего на поединок вызвать.
— А Конференция по иностранным делам при государыне?
— Все уж забыли, что это такое.
Старик был прав. Бестужев самовластно правил имперской дипломатией, никого ни о чем не ставя в известность, за исключением, разумеется, императрицы. Что он ей докладывал, дабы получить апробацию своих планов — тоже оставалось тайной за семью печатями. Не думаю, что прибегал к прямой лжи: искусник такого класса способен из абсолютно правдивых фактов составить композицию, доказывающую все, что угодно.
Однако в бастионах неведения, ограждающих канцлера от аргументированной критики, были, как во всякой крепости, уязвимые места. Меня он держать в совершенном мраке не мог, потому как многочисленные коммерческие агенты за рубежами империи сообщали, помимо прочего, и политические новости. Хотя мои люди не были вхожи в правительственные круги, сведения добывать они умели. А вторая слабость позиции Алексея Петровича проистекала из его сопернических и враждебных отношений с вице-канцлером Михаилом Илларионовичем Воронцовым. По должности сей враг Бестужева имел доступ ко всем посольским депешам и мог, при желании, лишить своего начальника монополии на сокровенное знание. Следовало лишь вдохновить честолюбца туманными обещаниями и поощрить к интригам, что я и сделал при первой же личной встрече. Еще подобрался через него к наследникам — по возвращении государыни с богомолья, ибо племянника с женою Елизавета всюду таскала за собой.
Доселе «молодой двор» находился вне моего интереса и внимания. Зачем уделять внимание паре недозрелых существ, коих по маловразумительным династическим расчетам вытащили из мелких немецких княжеств и бросили в семейную постель, чтобы дать продолжение угасающему царскому роду? Знают ли они, что в этой постели делать? Три с половиной года, как поженились, а результата все еще нет! Но семейка сделалась центром притяжения влиятельных политических сил, с которыми придется считаться, а возможно, и сотрудничать — против «беса Тужева», как величают канцлера в этом кругу. Так что, знакомиться надо. После аудиенции у государыни, приглашение на ужин к великому князю не выглядело предосудительным: естественно и похвально молодым людям проявлять любознательность в отношении новоприобретенных провинций, а кто лучше меня сумеет о них рассказать?
Внук Петра Великого не порадовал. С ним никак не удавалось найти общий язык, в самом прямом смысле слова. После семи лет пребывания в России, по-русски он говорил неохотно и весьма дурно: примерно, как я — по-немецки. Наиболее приемлемым оказался французский, хотя грубый голштинский акцент делал речь принца не вполне внятной. Зная о его страсти к воинским экзерцициям, перевел разговор на прошлую войну с турками — но наследник явно скучал, не усматривая ни малейших признаков доблести в сокрушении каких-то жалких азиатов. Зато его юная супруга вела беседу с образцовой любезностью, слушала с непритворным интересом, задавала дельные вопросы и обнаруживала редкий для столь молодой особы ум. В ней чувствовалась скрытая азартность, некая авантюрная жилка, зовущая к приключениям: либо она ей отыщет применение в политике, либо у законного мужа вырастут изумительной красоты рога. Впрочем, одно другому не мешает. Великий князь лишь однажды вмешался в повествование, упомянув о прусских строевых артикулах, введенных у нас Минихом, а после его падения отвергнутых. Дескать, возвращение к ним подняло бы русскую армию на недосягаемую, в сравнении с нынешним убожеством, высоту. Не желая потакать глупостям, ответил честно: