Магнолии были свежи (СИ)

— Можете, только сидите тихо. Все, идите проветриваться!

Мадаленна вышла за дверь; в коридоре гулял ветер, еще холодный, но уже свободный, весенний. Мадаленна вдохнула побольше этого воздуха и отчего-то подпрыгнула на месте. С первого января она начинала жить новым годом, с каждым разом ей становилось легче дышать, когда небо чернело на одну минуту позже, чем прошлым вечером, ведь все говорило о том, что идет весна, цветущая, свежая, дарящая драгоценную свободу. И свой День Рождения Мадаленна воспринимала как особый подарок — шутка ли, родиться в последний день зимы. Она присела на скамью и прислушалась к ровному тону Эйдина, он спрашивал одного студента про Рафаэля, а тот сбивчиво пытался что-то ответить. Послышался легкий скрип двери, и из кабинета на цыпочках вышла Дафни.

— Ты меня испугала! — громким шепотом заявила она, присев к подруге. — Так тихо уселась, что я даже не заметила тебя.

— Знаешь, когда ты повторяешь материал, то очень похожа на заклинателя. — улыбнулась Мадаленна. — Словно кого-то заколдовать пытаешься.

— Ну так, — развела руками Кру. — Пока всех запомнишь, собьешься тысячу раз. Хоть бы «хорошо» поставил, и то большая радость.

— У тебя все будет отлично. Замечательно. Ты прекрасно отвечала, даже не сбилась ни разу.

— Правда? — Дафни дернула ее за руку. — Ты меня слушала?

— Слушала. Только, пожалуйста, ослабь хватку, а то у меня рука немеет.

Дафни кивнула и встала со скамьи, принявшись ходить кругами. Мистер Гилберт никогда не говорил балл при всех студентах, он полагал, что это только увеличивает ненужную конкуренцию, а все студенты после экзамена получали рабочую папку на руки с баллом и общей характеристикой. Мадаленне такая система нравилась, потому что все равно каждый раз, как бы она не готовилась, волнение не отступало от нее, и она боялась испортить общую статистику своей успеваемости. А хуже этого мог быть только публичный позор. Постепенно студенты выходили из кабинета, устраивались на скамьях, и беседа становилась то громче, то тише, напоминая собой улиный рой. Не вышла только Эффи Доусен. Волнение Мадаленны снова начало тихо пробуждаться. Улыбка мистера Гилберта всегда успокаивала ее, но само предположение, что подобная улыбка могла достаться и Эффи заставляла ее стискивать руки и чувствовать неприятное шевеление внутри желудка. Оставалось надеяться, что у нее просто была не в порядке печень.

— Алиса, — позвала она одну шатенку. — Ты когда выходила, там кто-то еще оставался?

— Вроде бы Эффи, — пожала плечами девушка. — Она все что-то бормотала себе под нос.

— Понятно, — угрюмо кивнула Мадаленна. — Спасибо.

— Мадаленна, — тронула ее за рукав Алиса. — Вы ведь с Дафни тут будете? — Мадаленна кивнула. — Позовете нас, когда результаты будут раздавать, пожалуйста? Мы будем в кофейне «Золотой слон».

— Конечно. — рассеянно ответила Мадаленна и подошла к окну.

Все еще зимние сумерки наползали на весенний закат, и она смотрела на то, как снег с деревьев медленно падал на пожухлую траву в саду. Снег в Лондоне редко оставался после Рождества, обильные снегопады приходили внезапно и так же внезапно таяли, оставляя за собой только лужи и серые сырые сугробы, одиноко лежащие на газонах. Но Мадаленна любила такую погоду, она напоминала ей весну, и каждый день в январе она торопила к февралю, а тот к марту. Подумать только, она присмотрелась к черному дереву, через месяц она будет уже в Италии. Теплое солнце, белый камень, красные черепичные крыши, из-за которых видны клочки гор и море. Синее-синее море, плещущее за поворотом улицы. Она будет срывать апельсины, достанет мамину шляпу и целыми днями будет писать об искусстве. И это будет совсем несложно, ведь вся Италия — от разноцветного зонта на витом балконе до голубой машины у зеленого дерева, — была искусством.

— Мадаленна, — услышала она голос Дафни и наморщилась — ей не нравилось, когда ее выдергивали из фантазий. — Хочешь послушать, как отвечает Эффи?

— О чем ты? — но ее уже потащили за собой, и она оказалась у приоткрытой двери кабинета. — Подслушивать нехорошо.

— Тогда пусть тот, кому нехорошо, и не подслушивает! — отпарировала миловидная блондинка, ее звали Мэйбл. — А нам интересно.

— Тихо! — шикнула на них другая девушка. — Нас сейчас услышат.

Мадаленна хотела отойти, хотела встать в позу и надменно сказать об их недостойном поведении. И не смогла. Она не могла отойти от двери, не могла перестать слушать голос Эффи, немного дребезжащий, не могла перестать смотреть на синий рукав свитера. Все внутри говорило, как нехорошо она себя ведет, но Мадаленна лишь тряхнула головой и прислушалась.

— Расскажите мне, пожалуйста, про Северное Возрождение в Германии.

— Северное Возрождение?

— Да.

— Секунду, — голос Эффи сорвался, и она откашлялась. — Самый известный художник этого времени — Альбрехт Дюрер. На его творчество оказало сильное влияние итальянское Возрождение. Его Адам и Ева с одноименной картины отличаются абсолютно естественными пропорциями и движениями, будто его герои — живые люди.

Деревянная ручка врезалась Мадаленне в лоб, ее тесно прижимали с двух сторон, и сумка съехала на правый бок, но ей было все равно. Она жадно слушала разговор студентки и преподавателя, заранее зная, что через несколько минут она не будет находить себе оправдания и станет считать себя самым недостойным человеком. Но все это должно было быть потом, а сейчас ее волновали только те слова, которые долетали до нее.