Магнолии были свежи (СИ)

— Мама, — было попыталась возразить Мадаленна, но миссис Стоунбрук приподняла ее за подбородок и внимательно посмотрела на нее.

— Я тебя предупредила, дорогая. Тебе предстоит очень серьезное сражение. И, к сожалению, — на ее губах появилась грустная усмешка. — Ни одна женщина из рода Медичи не выиграла его. Будешь чай?

Мадаленна увидела, как на ковер лег луч света из коридора и постаралась представить, как на кухне раздастся голос Полли. Она выпрямилась на кровати и растянулась на подушках. Она еще выиграет эту схватку, ей не привыкать сражаться за свои принципы и мораль. Аньеза была права только в одном — Лев никогда не был так прекрасен.

Комментарий к Глава 23

приятного прочтения). буду очень рада вашим комментариями и впечатлениям от главы, для меня это очень-очень важно. кстати говоря, мы медленно близимся к кульминации, а следом за ней и к развязке - этак, глав через 10-15, хех.

p.s. дорогие мои читатели из “36 и 6”! не хочу вас разочаровывать, но в конкурсе хэллоуинских рассказов я участвовать не успеваю чисто физически. опус я написала, но опубликую, скорее всего, этот викторианский триллер прямо тут, на фикбуке в качестве ориджинала. не обижайтесь).

========== Глава 24 ==========

Комментарий к Глава 24

огромное спасибо замечательной бете “Любящая ветер”, которая приводит оформление моего текста в литературный вид!

Обычно ему не снилось ничего хорошего. Либо он видел перед собой белый туман без конца и начала, либо он снова был в Гэлвее перед разрушенным родительским домом и кричал, стараясь сразиться с оглушительным ветром, однако окна были наглухо заколочены выщербленными досками, и на его зов приходил только дождь, мелкий, накрапывающий, ныряющий за шиворот и не оставлявший никакого другого желания, только как подбежать к холму, прыгнуть и улететь навсегда к родителям и Джеймсу. Обычно после таких кошмаров Эйдин просыпался спокойным в осознании того ужаса, который чуть не накрыл его, искал в полумраке спальни Линду, находил и ложился обратно смотреть в потолок, перебирать черные кудри и считать минуты до того, пока он не встанет и не увидит прекрасное лицо. Эйдин не рассказывал о кошмарах жене, та и так не переносила разговоров о смерти после ухода мистера Кларка, а после гибели Джеймса ее глаза и вовсе наливались каждый раз слезами, стоило ему заговорить о том, как он сильно ощущает отсутствие старшего брата. Гилберт не говорил о кошмарах, он лишь ждал рассвета и старался не заснуть, чтобы ему снова не привиделась Ирландия с синими заливами и зелеными полянами, и чтобы он сам не превратился в чайку, взмахнувшую крылом и улетевшую туда, где небо кончалось за темным поворотом облака. Но с недавнего времени Эйдину перестали сниться кошмары, ему стали сниться сны.

Сначала он даже и не заметил этого, лишь одним утром он обнаружил, что простыня его была не так смята, и подушка не лежала на полу. Потом он вдруг перестал по ночам вскакивать и искать Линду, ее черные кудри и блестящие глаза; он спокойно ложился в кровать, закидывал руку за голову и ждал, пока глаза сами закроются, и все тревоги отступят прочь. В своих снах он попадал в странное место. Гилберт знал его, он знал, куда нужно смотреть, чтобы его глаза привели к зеленой долине, и каждый раз, под самый конец сна, догадка осеняла его, и он просыпался с именем этого места на губах. Но иллюзия уходила, и название забывалось вместе с ней. «Священная долина», Эйдин так называл это место, в котором он был почти что одинок, и всяческий раз пытался отыскать ту, которую привела его сюда. Он почти что видел ее облик, светлый, озаренный чем-то золотым он шел за ним, уверенный в том, что куда бы не вывела его дорога — то место не будет ничем не хуже его настоящего мира. Здесь всегда пахло весной — тающим снегом, персиком и чем-то еще, пронзительным, чему Эйдин никак не мог дать название. Он больше не искал в полудрёме Линду, он больше не касался ее лба, ее щек и губ, не зарывался в ее локоны — правая сторона кровати была пуста, но не холодна. В снах его вел не черный бархат, но чьи-то рыжие нити, чье сияние было таким ярким, что Гилберт невольно улыбался. Он знал этот свет, знал и шел на него. Иногда золото ускользало от него, словно редкая бабочка, и тогда он бежал за ним, не стараясь захватить рукой, чтобы не помять и не испортить прекрасный свет, а только наслаждаясь бегом, от которого не хотелось взлететь и исчезнуть. Иногда золото оказывалось перед ним, и его руки сами по себе запутывались в золотых нитях волос. Персик и гвоздика не дурманили его, но мягко окутывали и звали за собой, ничего не обещая, но крепко держа за руку.

В полусне Эйдин посмотрел на темную комнату, на белое окно, которое скрывалось за синими занавесками и снова закрыл глаза, надеясь очутиться в Долине. Гвоздика и персик были где-то рядом, и он недовольно смял подушку, стараясь найти золотые нити. Однако чарующая иллюзия исчезла, и он окончательно проснулся. Дрема все еще была сильна, и лишь только почуяв знакомый запах, он повернулся и притянул к себе другую подушку. Шелковый шарф приятно холодил щеку, и он поглубже вдохнул туманящий аромат. Персик, тающий снег и гвоздика — он никогда не чувствовал этого запаха до того, как… Мысли все еще путались в голове, и он не желал их собирать в одно единое целое, потому что понимал за собранностью последует отвратительно чувство вины. И все-таки желание узнать этот аромат билось сильнее здравого смысла. Он не чувствовал персик и гвоздику ровно до того момента, как зеленая перчатка коснулась его руки… Последняя дремота пропала, и Гилберт резко сел на кровати. Он не знал, который был час, однако оставалось надеяться, что подобные видения были лишь следствием его слишком долгого сна. Шарф все еще был в его руках, и, пересилив желание надеть его на шею, он с деланной небрежностью положил его на подушку — та теперь тоже пахла «Воздухом времени», так отчаянно шедшему к рыжим волосам и строгому взгляду.