Магнолии были свежи (СИ)

Эйдин вышел из ванной и включил свет в спальне — та было в полном беспорядке. Вокруг стола валялись бумаги, на паркете синело пятно от чернил, а пиджак вместе с галстуком и вовсе были развешены на стульях. Привычным движением, будто для него, это было уже знакомым жестом, он повязал шарф и постарался не закрыть глаза, когда уловил знакомый запах. Ему мог помочь только исключительный порядок. Комната наполнилась музыкой Верди, и Гилберт быстро поднял клочки папиросной бумаги, и, не глядя, отправил их в мусорку, правда, когда на одной из них показался знакомый почерк, он поднял ее, разгладил и машинально положил ее в ящик стола. Следом за ней отправились и «вечные» вперемешку с письмами Джейн и корреспонденцией для Линды. Он мельком посмотрел на письмо, однако когда увидел подпись «Д.Лорд», пожал плечами, и, открыв дверь, вошел в спальню жены. В комнате миссис Гилберт был еще больший беспорядок, чем в его, однако Эйдин не стал подбирать ни скинутый с плеч шелковый халат, ни маленький флакон «Джой» Пату, чей душный запах заполнил всю комнату. Он только осторожно перешагнул через все вещи и положил письмо на стол и только обернувшись, понял, что белая постель Линды была нетронута. Эйдин призадумался — вчера ночью он вернулся из университета, однако света в ее спальне не было, позапрошлой ночью ему показался поворот ключа в замочной скважине, однако он был так занят разбором пометок Мадаленны на полях его работы, что не встал и не посмотрел, пришел ли кто. А позапозапрошлой ночью? Эйдин нахмурился, но не от досады, а от того, что никак не мог вспомнить, видел ли он фигуру жены окне спальни, когда возвращался с конференции.

Наверное, Линда осталась ночевать в доме Эдит Винтер. Или уехала на несколько дней к Уилсонам. Или к кому-то еще. Гилберт остановился около двери и пригляделся к зеленому бархатному костюму, на рубашке были явно видны следы губной помады, а пиджак благоухал тяжелым одеколоном. Значит, усмехнулся Эйдин, они оба пристрастились к странному парфюму. Он должен был ревновать, должен был срывать провода телефонов, носиться в ночи и выяснят, куда пропала его жена. И несколько лет, даже месяцев назад он так и делал. Разъезжал по чужим поместьям, заглядывал на веселые вечеринки и видел Линду — улыбающуюся, смеющуюся, которая кружилась в дыме открывающихся пробок шампанского и дорогих сигарет. А потом ему вдруг надоело. В этом не было вины Линды, подумал Эйдин и машинально поднял шелковый манжет с ковра — на него наступила чья-то подошва, и он посерел. Во многом он был виноват сам — не принял образ жизни жены, не поддержал ее в желании отдохнуть, не понял ее усталости. Ему бы и хотелось спрашивать, куда все ушло, как они смогли дойти до того, что больше ничего не чувствовали друг к другу. Но ведь это был бы простой акт вежливости в адрес двадцати лет брака. Тот поцелуй в его библиотеке; Эйдин знал, что он стал началом конца, когда он не почувствовал ничего, кроме легкой досады — обязательно надо было ставить его и мисс Стоунбрук в такое дурацкое положение? Осталось только равнодушие и неясное волнение.

Слова Филипа всплыли внезапно, и ему показалось, что старый садовник встал за его спиной и пристально смотрел на его метания. Действительно, смерть случалась не только с человеком, но и с чувствами. И, оказывается, не каждый раз уход должна была сопровождать агония. В его случае это было смиренное принятие, похожее на то, с которым некоторые люди прощались с тяжело больным родственником — когда-то он был центром их мира, но его болезнь так долго длилась, что смерть стала ожидаемой. Она просто произошла. Разумеется, после этого была бы все равно боль, однако и той суждено было пройти. Эйдин не задавался вопросом — была ли любовь вообще; разумеется она была, и достаточно сильная. Однако, видимо, что-то он сделал однажды не так. В тонкий механизм попала маленькая щепочка, а он, не замечая этого, продолжал раскручивать колесо дальше. С каждым днем колесо вертелось все медленнее, медленнее. Пока не застыло и вовсе. Наступила смерть священного механизма.

Но ведь за смертью всегда шла жизнь, мелькнула крамольная мысль, и Эйдин мотнул головой. Это было безумие. Ему было сорок шесть лет, в таком возрасте люди не искали новых чувств, а бережно хранили старые, складывая их в милую коробочку из блестящей бумаги, чтобы потом открывать и смотреть на них с щемящим воспоминаем, вот, мол, когда-то такое было! Ему было сорок шесть лет, у него была масса проблем и воспоминаний, у него была взрослая дочь, в конце концов! Он не имел никакого права вешать свои переживания на шею другого человека, другой девушки, которой и так пришлось терпеть ярмо фамилии и нрава взбалмошной старухи. Она не знала ни беззаботности, ни свободы, однако когда последняя осторожно коснулась ее, та расцвела такой улыбкой, что Гилберт застыл на месте.