Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Хорошо помню эти поездки. До Царскосельского вокзала (ныне Витебский) я ходила пешком. Петроград в то время совсем обезлюдел: помню, в течение недели, если не больше, на Дворцовой набережной, около самого Дворцового моста, лежала раздувшаяся дохлая лошадь, и никто ее не убирал. Прохожих было совсем мало на столь оживленной прежде Гороховой улице. Подходишь к вокзалу — по дороге на платформу пригородных поездов, вдоль тротуара, выстроились торговки, они продают всевозможные лепешки, семечки, самодельные конфеты. Я прохожу мимо них, глотаю слюнки, в животе у меня пусто, так и тянет купить что-нибудь, но все это дорого, а денег мы тогда получали очень мало. И потом мне всегда казалось, что если я съем какое-нибудь лакомство, то обижу детей и Марию Маркеловну. Беру билет и сажусь в поезд. В Павловске от вокзала до дачи довольно далеко, идти надо парком. Прихожу на дачу, выливаю в бидон оставленное мне молоко, оставляю деньги на следующий раз и отправляюсь обратно. Опять парк, поезд, Гороховая улица, которая теперь кажется мне бесконечной. Так я ездила месяца три-четыре, пока молочница не перестала носить молоко. Первое время я бодро совершала это путешествие, но под конец, хоть я и была очень вынослива, недостаток питания стал сказываться, и дорога стала утомительной. Один раз я пришла на вокзал и чувствую, что ноги у меня не хотят стоять, а сесть на платформе не на что, я готова была сесть хоть на мой бидон, но, к счастью, в это время подали поезд, и я села там на скамейку. Однако такую усталость я чувствовала только один раз, тогда я об этом никому не сказала.

Зимой 1918–1919 годов Петроград посетила испанка — особая сильная форма гриппа. Ослабевшие организмы жителей оказывали ей слабое сопротивление, и смертность от нее была значительна. Проникла испанка и в нашу семью, переболели ей все, кроме меня. Заболели они все почти одновременно, Мария Маркеловна и дети лежали в детской, отец — в спальной, а я ходила от одной кровати к другой. Мария Павловна тоже лежала в своей комнате. Сильнее всех болел Алексей Евграфович, температура у него была под сорок, он лежал в полузабытьи и хрипло дышал. Из-за этой испанки мне пришлось единственный раз за все время моей педагогической деятельности пропустить занятие. Как назло, Фрида и Умнова в этот день были заняты, и я договорилась с Евгенией Карловной Опель — попросила ее ассистировать на лекции вместо меня. Опытов, к счастью, в этот день было немного, все было уже приготовлено, только вынести все на кафедру и показать. Это было в понедельник, а к следующей субботе Мария Маркеловна уже поправилась, и Алексею Евграфовичу стало лучше, так что я уже сама смогла ассистировать.