Поўны збор твораў у чатырнаццаці тамах. Том 9

— Нету, нету остановки. Чеши дальше!..

Комфортабельный междугородний «Икарус», обдав дымом и пылью, уезжает.

— Чтоб ты провалился, гад! — вырывается из тяжело дышащей глотки Зыкова.

— Не взял? — говорит подходящий Ткачук. — И не возьмет. Они такие. Раньше бы всех подобрал, чтоб на бутылку сшибить. А теперь нельзя — контроль, ну и жмет. Назло себе и другим.

— Говорит, остановки нет.

— Но ведь останавливался. И ведь наверняка со средним образованием. И кто его, дурака, учил? Я уж в таких случаях предпочитаю помалкивать: себе дешевле обойдется.

— Да, не надо надеяться — не будет разочарования, — говорит Зыков саркастически.

Ткачук серьезно взглядывает Зыкову в глаза. Как будто соображая о мере упрека ему в этой знакомо прозвучавшей реплике.

— Черт с ним, с автобусом, не расстраивайся, — примирительно говорит Ткачук. — Пойдем.

Зыков послушно следует за ним.

— Ведь этот вот, — он кивает в сторону умчавшегося автобуса, — и математику учил, и физику, и историю, и еще много чего, и сейчас наверняка считает, что найдись у него поболе свободного времени, так он и стихи писал бы, как Лермонтов или Рождественский, и прозу — как Толстой. А вот в свободное время он про это как-то не вспоминает. Другим занят. Всему его учили, а вот добру не выучили. Чуткости к ближнему. Участия в чужой беде. Брак… Наш брак, учительский.

Ткачук быстро идет по коридору районного госучреждения, где в одном доме обычно сосуществуют и райисполком, и райком партии, и прокурор, и районо, и много еще всяких «рай»… Уже подходя к двери с надписью «Прокурор», Ткачук настораживается, из-за двери несется раздраженный мужской голос. Громкий и требовательный.

Ткачук просовывает голову в дверь — за столом сидит хитро молчащий прокурор Сивак, а перед ним стоит очень большой мужик в кожухе и, размахивая огромными ручищами, гремит:

— Эдак с пеленок дети начнут плевать на родителей. У кого мне просить защиты, как не у вас! Вы — народная Советская власть. А он мой законный сын. Имею я на него права?

Ткачук втискивает себя в дверь и, прикрыв ее, тут же останавливается, соображая, что к чему.

— Твой Мороз из Сельца самоуправством занимается, — говорит прокурор Ткачуку без всяких вступлений. — Переступает советские законы. Прячет в своем доме малолетнего сына вот этого гражданина Миклашевича без всяких на это законных оснований. Что будешь делать?

Ткачук, озабоченно разглядывая мужика в кожухе, спрашивает:

— Как это случилось? В чем дело?

— Это вы у него спросите. У учителя этого.

— А вы не били его? Не наказывали часом? — осторожно продолжает спрашивать Ткачук, поведя глазами на могучие ручищи Миклашевича.

Большое лицо Миклашевича делается детски удивленным.

— Ну, а если и ударил когда, так что? Мой сын? Мой. Дай ему волю… И так вон мать признавать не хочет. Матерью не называет.