Собрание сочинений в шести томах. Том 1

— Вы свободны. Ждем вас в лагере через два дня.

— Через два дня я буду в лагере!

И он почувствовал такой прилив сил, такую неуемную радость оттого, что будет свободен целых два дня, а значит, два раза сможет встретиться с Валей, — этому было трудно поверить.

…Однако он не знал, что вчера Валя зашла в комнату брата, тихонько села на подоконник, глядя, как в синей дымке вечерней улицы один за одним зажигались фонари, потом сказала не без упрека:

— Уезжаете, капитан, на все лето?

Мельниченко неторопливо брился перед зеркалом: по фронтовой привычке он педантично делал это по вечерам.

— Уезжаем, сестренка, — ответил он и тотчас спросил: — С каких это пор мы перешли на «вы» — «уезжаете»? На кого ты сердишься?

— Дурацкий отъезд. — Она вздохнула, обеими руками охватила колено.

— Сплошные ребусы. — Василий Николаевич отложил помазок, взял бритву, неторопливо пощупал кожу на щеке. — А конкретнее?

— Глупо это все-таки как-то!

Василий Николаевич даже не выказал озадаченности — нередко ее суждения, ее поступки поражали его своей непоследовательностью, и неизвестно было, что она может выкинуть через минуту. Но он никогда не забывал, что с ранних лет Валя росла одна, что он сам часто бывал в долгих разлуках с сестрой, и не без чувства некой вины перед ней прощал ей многое.

— Знаешь что, выкладывай-ка все начистоту, — сказал Василий Николаевич, взглядывая в зеркало. — Все по порядку… Без шарад и ребусов.

— По порядку? Ты, конечно, знаешь Алексея Дмитриева?

— Как же мне не знать! Но откуда ты его знаешь? Ах да, по госпиталю!

— Не только по госпиталю, если хочешь… И мне нужно его видеть еще два-три дня! Не спрашивай зачем — не скажу. Очень важное дело!

— Ну хорошо, не буду спрашивать. Но оставить его в училище я не могу. У него стрельбы. А это не игрушки. Несмотря на твои секреты и дела чрезвычайной важности…

Тогда Валя, темнея глазами, спрыгнула с подоконника, прервала его:

— Неужели у вас в армии все подчинено одному — вашей любимой дисциплине? И больше ничего не существует? Вы не знаете своих курсантов, вы видите только шинели! Только свои пушки… У тебя погибла жена! А ты ни одного слова о ней!

«Я понимаю. Твоя колючесть есть форма самозащиты», — подумал Василий Николаевич, хмурясь, и сказал сдержанно:

— Если у тебя действительно какое-то серьезное дело с Алексеем Дмитриевым, то я подумаю.

— Очень серьезное. — Она подбежала к нему, уже зная, что добилась своего, поцеловала в выбритую щеку. — Очень, очень!

А он долго думал позднее об этом разговоре и, догадываясь, в чем дело, решил оставить Дмитриева с орудием на два дня в училище, понимая, как много значат порой в жизни человека два дня, два часа, даже час. Но, приняв это решение, он поймал себя на мысли, что привык по своему положению офицера (да, именно привык) смотреть на курсантов как на людей, которые прежде всего обязаны выполнять чужую волю, чтобы осознать собственную. Что ж, армия не случайный полустанок, на котором сошел ошибшийся поездом.